Вперед в прошлое 3 (СИ)

— Сколько старинных домов, — восторженно выдохнула Наташка. — У нас столько нет.
— Где Третьяковская галерея? — потянул деда за рукав Борис.
Мы чуть отошли от метро, и дед кивнул на красно-белое здание с арочным входом. Брат вскинул брови, и на его лице прочиталось: «И все⁈»
— А ты ожидал увидеть дворец? — усмехнулся дед. — Там все интересное внутри. И мы сюда еще вернемся.
Наташа скрестила руки на груди и начала притопывать.
— Хочу на Красную площадь и — увидеть ГУМ, ЦУМ или что оно такое. И в Макдональдс.
— Эх, сестра, — вздохнул я, — как ты далека от искусства!
— Я бы в театр пошла. Или — на балет. Ни разу не была на балете!
— Действуем по изначальному плану! — распорядился дед, и мы двинулись на север мимо старинных построек и немногочисленных прохожих.
Стоя на мостике через речку, Борис спросил:
— А там купаться можно?
— Можно, но недолго, — улыбнулся дед.
— В ниндзя-черепашку превратишься, — добавил я. — Или жабры вырастут.
— Гляньте, а вон Кремль! Вон он! — воскликнул Борис, и мы ускорились.
Наташа несла себя с достоинством и не выказывала удивления или восторга: смотрите на меня, я, вот, в модных кроссовках, все это видела и вообще тут живу! А Борис портил ее имидж и носился восторженным щенком.
И вот мы на Красной площади — такой грандиозной, людной. Можно сказать, в сердце России. Дед подвел нас к мавзолею и сказал:
— Когда-то тут была огромная очередь. Чтобы посмотреть на вождя, часами стояли. А теперь очереди только за едой и в Макдональдс. Их уже два открыли, потому сейчас уже нет той толчеи. Но видели бы вы, что творилось в первые дни!
— Культ личности сменился культом потребления, — сказал я и объяснил свою осведомленность: — Как в книге Хаксли «О дивный новый мир».
А потом в очередях будут стоять за новыми смартфонами, чтобы первыми заполучить игрушку и радостно ее запостить: да, да, я самый верный адепт общества потребления! Смотрите на меня, завидуйте мне! Вот только общество это не дарит надежды на светлое будущее или загробную жизнь, оно дает минутный выплеск дофамина и желание брать еще, грести тонны бесполезного ширпотреба.
— Да, — вздохнул дед, который, оказывается, эту книгу читал, — и правда ведь.
А потом случилось маленькое чудо: он достал из своей сумки, перекинутой через плечо, фотоаппарат «Полароид» и сказал:
— Я взял его на время у друга. Мы можем сделать десять снимков. По одному личному и семь коллективных.
Наташка распахнула глаза, хватанула воздух ртом и выдохнула:
— Ахр… ох… как классно!
— Давайте-ка встаньте вот сюда, чтобы был виден Кремль, — дед указал на середину площади. — Здесь — одна фотография! И если кто хочет личную…
— Стоп! — вскинул руку я. — Давай сперва коллективную с тобой, дедушка. Она останется тебе. — Я окликнул проходящую мимо девушку с двумя косичками. — Извините, не могли бы вы нас сфотографировать? Два раза.
— Зачем? — удивилась Натка.
— Одну деду, другую нам.
Дед объяснил девушке, что и где нажимать, встал в середине, обнял Наташку, гордо вскинувшую голову, и Бориса, раскинувшего руки. Я сел на корточки и показал «козу».
Девушка сказала:
— На счет «три». Раз, два, три, птичка!
Вместо птички из фотоаппарата вылезла готовая фотография, Борис с Наташкой ломанулись ее рассматривать.
— Я тут жирная какая, господи! — возмутилась сестра.
— А мне нравится! — сказал Борис. — Еще! Но теперь я сяду, как Пашка!
Мы поменялись местами.
— Птичка! — скомандовала девушка.
И появилась еще одна фотография четверых лучащихся счастьем людей. Вот так посмотришь на запечатленные снимком Борину улыбку, Наташкины глаза, на деда, румяного и довольного, и аж радостно и тепло. Пожалуй, единственное, чем мне нравятся девяностые — мы умели радоваться таким простым вещам.
Потом мы бродили по окрестностям, посетили Александровский сад, сфотографировались на фоне постамента с названием нашего города, побродили по Старому Арбату. Дед специально вывел нас на Новый — показать экран, которым бредил Борис. Брат пытался выпросить фотку на его фоне, но мы его разубедили. В основном, конечно, я, потому что со временем такой экзотики будет много.
 
Если бы был смартфон, брат и сестра запечатлели бы каждый дом, каждый памятник и перекресток, каждую группу уличных музыкантов и кришнаитов, но можно было сделать лишь десять снимков, и приходилось выбирать. Впечатлений брат с сестрой получили больше, чем за полгода дома.
И финальный аккорд — Макдональдс на Пушкинской, самый первый, культовый, где можно увидеть настоящих негров и арабов.
Модерновое по нынешним временам новообразование прилепилось к страшному офисному зданию, отдающему казенщиной. Гнутая коричневая крыша, светящийся логотип, обилие иномарок вокруг… Но они не интересовали юных Мартыновых, влекомых блеском евроремонта и предвкушением вкушения ритуально-западной пищи.
Вспомнилась песня о том, что цинично продавали эрзац мечты. Макдональдс и есть мечта о красивой сытой жизни, где вместо злых и угрюмых подавальщиц — улыбающиеся девочки в красных униформах, вместо прокуренных, пропитанных запахом еды пыльных залов — выдраенные до блеска помещения, где все в тон. У входа Борис остановился, как баран перед новыми воротами, и побледнел, оглянулся на деда с ужасом.
Я представлял, чего он боится — как тот мужик с дефлопе, что в нем разглядят деревенщину, которая может замарать чистоту и блеск, и выставят вон.
— Я все куплю, — улыбнулся дед. — Вы просто скажете, чего бы вам хотелось, а я закажу, это несложно. Там меню прямо на стене.
— Я за себя заплачу, можно? — спросила Наташка.
— Нет, — отрезал дед.
На языке крутилось, что, когда увидит цены, у нее глаза выпадут, но я промолчал. Разберутся.
— Я вообще не знаю, что там за еда и какую лучше взять, — проблеял Борис и покраснел.
— Все, отставить панику! — распорядился я. — Это не больно, а вкусно. Идем! — И зашагал внутрь.
К кассам тянулись очереди, все столики были заняты, и я сказал деду:
— Мне — мороженое рожок. Пока вы тут выбираете, я покараулю, когда освободится столик.
Сидеть по одному здесь было не принято, и стоило кому-то уйти, как его место тотчас занимали. Возле стойки мы все не поместимся, а вон за тот столик на четверых, откуда встают две девушки и где бабка с авоськой запихивает в себя чизбургер — вполне.
Как только девушки отошли, я спикировал за столик, пожелал бабке приятного аппетита и спросил:
— Не помешаю?
Роняя на стол крошки, она помотала головой. Брякнувшись на стол и подождав, пока сотрудница соберет одноразовую посуду, я развернулся и жестом подозвал своих, которые еще стояли в очереди, потому что на освободивший стул уже нацелился дедок в спортивках. Наташка стояла на цыпочках, разглядывая меню, Борис напоминал ежа, готового свернуться и ощетиниться.
— Тут занято, — сказал я мужику, Наташка озвучила заказ деду и прибежала охранять место.
В это время за соседним столиком началось движение. Сотрудница, мило улыбаясь, рассказывала двум мордатым коротко стриженных мужикам, разливающим водку по принесенным с собой рюмкам, что спиртное распивать запрещено.
— У вас же ресторан? — спросил мужик, сидящий ко мне спиной.
Девушка кивнула, улыбка не сходила с ее лица, но с каждой секундой становилась все менее радостной.
— А в ресторане — можно! — объявил он и потянулся к приятелю рюмкой. — Давай, братан! За приезд!
— В правилах написано, что в ресторане быстрого питания…
— Да попустись, малая! — подал голос второй мужик и положил руку девушке на задницу. — Быстрого питания, медленного. Лучше принеси мне колы!
Девушка позеленела и округлила глаза, но продолжила улыбаться.
— Извините, но у нас самообслуживание.
— В туалете самообслуживание!
Мужики захохотали. Девушка убежала.
Я отвернулся от них и подумал, что цены, привязанные к доллару и невысокие для иностранцев, для бывших советских граждан были ломовыми. Приезжие специально откладывали деньги, чтобы сходить сюда, как в музей, и приобщиться к западной культуре. За те же деньги можно было поесть в нормальном ресторане, вот эти двое и решили, что тут должен исполняться любой их каприз.