В оркестре Аушвица
Поездка получалась беспокойной: большинство депортированных — молодые, храбрые и решительные люди — знали, что из предыдущего состава был совершен побег. Они полагали, что их везут в глубь Германии, в трудовой лагерь, не желали такой судьбы и запаслись пилами, молотками и отвертками, сделанными собственноручно или украденными в Малинском лагере.
Они выпилили люк в полу вагона, и некоторые рискнули, не зная, что эсэсовцы усилили охрану полевыми полицейскими, вооруженными до зубов и натренированными. Всех, кто попытался бежать, убили. Один, раненный в живот, прошел в ночи много километров и умер от потери крови. Никто ему не помог…
В Аушвиц они попали 2 августа 1943 года, ближе к полудню, и сразу окунулись в непонятную жизнь непонятного мира. Двери вагона открылись с резким стуком, эсэсовцы кричали Raus, Schnell! [37], наносили удары дубинками по головам «отстающих». Люди выпрыгивали на перрон — простую земляную насыпь, шедшую параллельно путям. Ворота лагеря находились в ста метрах от станции.
Кричали люди, захлебывались лаем собаки, суетились узники в полосатой одежде, похожие на живых мертвецов. Они освобождали вагоны от вещей, выметали грязную солому, метались в разные стороны, как обезумевшие тараканы.
В ноздри новичкам ударила жуткая вонь. Элен, никогда в жизни не видевшая смерть живого существа, тем не менее сразу опознала ее запах.
Мужчин отделяют от женщин с детьми, люди начинают перекрикиваться, их строят в ряды по пятеро, бьют по плечам.
«Отбор» производит эсэсовец, равнодушный к судьбам узников: взмах стеком налево — жизнь, направо — смерть, налево — к лагерю, направо — к грузовикам, ждущим у путей.
Элен понимает: в этот мир ее привезли умирать, а не работать, нацисты даже не поинтересовались ее профессией. «Отобранные» проходят в ворота лагеря. Перед ними длинное здание с остроконечной башней, напоминающей карикатуру на голову: рот — главные ворота, два злобных глаза — окна. Их путь лежит направо, к женскому лагерю.
Элен плачет и не может остановиться. Она не знает, что один раз ей уже повезло, свою роль сыграл биологический фактор. Детей в Освенциме сразу посылают в газовую камеру, а Элен высокая для своего возраста.
Перед глазами у нее висит серая муть, она не осознает происходящего. Ей побреют голову, и пепельные локоны смешаются с волосами подруг по несчастью, окончательно лишив девушку сил и ощущения реальности. Этого места не может быть в природе, такое не должно существовать на Земле. В качестве последнего жеста унижения Элен клеймят, как животное на бойне, сделав на руке татуировку.
Ей придется очень быстро научиться называть свой номер по-немецки, она больше не Элен Верник, а № 158187, Ein und fünfizig acht hundert sieben und achtzig [38].
Ей выдают ветхое платье, миску и ложку и ведут вместе с остальными в карантинный барак, барак № 9, где «отстаиваются» все вновь прибывшие. Это каменное строение в лагере А находится в двух шагах от барака № 10, где доктор Менгеле проводит медицинские эксперименты на живых подопытных.
Женщины спят прямо на дощатых нарах, накрываясь в любое время года жиденьким одеялом. Их держат взаперти, пить дают только воду, на ведре шутники-охранники написали kein trikbar Wasser: «непитьевая вода», — как если бы их волновало, заболеет или нет самоубийца, решившаяся зачерпнуть этой такой… Сильно железистая, эта вода провоцирует второй вид биркенауского тифа, первый — сыпной — переносят вши. Смертность в карантине очень высокая.
Попав в атмосферу распада, шестнадцатилетняя Элен перестает сопротивляться. Она все время твердит про себя: «Это кошмар, кошмар…» — и разваливается на части.
Соседка по нарам, тронутая отчаянием молоденькой девушки, пытается ее успокоить:
— Если спросят о профессии, говори, что ты портниха.
— Но я не умею шить!
— Не волнуйся, я тебя научу.
Элен рыдает, лежа на земле перед бараком.
Ее преследует одна-единственная мысль: «Я больше никогда не буду играть!» Она вскакивает, мечется, раня ступни об острые камешки — и думает о скрипке.
Детская мысль, смешная и несуразная для такого места. Прощание ребенка и артистки с человеческой жизнью и цивилизацией, оставшейся где-то там, далеко, во времени и пространстве, с цивилизацией, не желавшей ее смерти.
Элен вспоминает, что именно в тот момент, когда она думала, что навсегда расстается со скрипкой и жизнью, случилось чудо. «С неба спустился ангел…» — так она это описала.
Девушка — чистенькая, «ухоженная», в белом платочке на голове и нормально одетая, в удобных ботинках на шнурках, направляется к ней, поговорив с другими женщинами из барака. Нацистка? Охранница?
— Ты, кажется, играешь на скрипке? — спрашивает она по-французски.
Элен ошеломлена. Получается, здесь можно говорить о музыке? Она все потеряла, попала сюда, в место, предназначенное для убийства: ей уже объяснили, какая судьба была уготована тем, кого загнали в грузовики. Она знает, откуда берется запах, потрясший все ее существо. Она знает, чем «питаются» печи лагеря В, выталкивающие в мир серый жирный дым. Упоминание скрипки, предмета из прошлой жизни, тысячекратно усиливает ее муку осознанием непоправимости происходящего.
Девушка в белом платке узнала о транспорте из Малина и решила забрать из карантина музыкантшу, даже самую никудышную. О, счастливый случай! Одна заключенная сказала, что среди «новеньких» есть скрипачка.
— Да, играю.
— Сколько лет?
— Пять.
— Все так говорят… Ладно, если не врешь, возьму тебя с собой.
Элен еще в шоке, она артачится, отвечает с глухой яростью:
— Я действительно играю уже пять лет. Но немцев развлекать не стану!
Незнакомка настаивает:
— Закрой рот и иди за мной!
Женщина, обещавшая научить Элен шить, кивает: «Иди, конечно, иди!» Позже Элен захочет найти эту первую лагерную подругу, чтобы подкормить ее, и узнает, что та умерла от тифа в карантине.
Элен наконец сдается и следует за вестницей избавления.
Незнакомка ведет ее в лагерь В, где она уже побывала, там ей обрили голову. Там же находится барак оркестра. Длинные трубы наполняют зловонием атмосферу, зараженную злом.
Элен с трудом преодолевает несколько сотен метров: босые ступни кровоточат от гравия, которым посыпан плац, ведущий к ограде из колючей проволоки под током. Дальше, за огороженным периметром, находятся газовая камера и крематорий № II, здания, стоящие слева, выстроены из камня, справа — из дерева.
Обувь ей не выдали, потому что многие узницы умирают в карантине от тифа, дизентерии или просто от отчаяния, и нацистам с их рациональным умом не пришло в голову снабжать женщин ботинками на несколько дней, чтобы потом тратить время, снимая их с трупов.