Маньяк Гуревич
Довелось Гуревичу поработать здесь и на частной скорой помощи.
Как и многое другое, это начинание новых репатриантов было делом рук самих утопающих. Первую частную скорую помощь (называлась она – кроме шуток! – «Богатый и здоровый») основал бедный и больной диабетом бывший тромбонист одесского мюзик-холла. Предприимчивый парняга, он, как библейский Моисей, умел добывать из скалы воду посохом своего тромбона.
Впрочем, особых вложений тут и не требовалось. Он снял комнатёнку под офис всё в том же «каньоне», где совсем недавно Гуревич вышибал монеты из железных чресл аттракционных коней, посадил на телефоны диспетчера – дикой энергии пожилую девушку Элеонору, чьи раскосые глаза умудрялись смотреть разом на два телефонных аппарата, – и тиснул объявление в газетах на двух языках. А врачи, тоже русские, сидели голодные по домам, готовились к экзаменам и попутно ждали вызовов от Элеоноры. Чемоданчик с подручными средствами: запасом одноразовых шприцев, лекарствами, тонометром, стетоскопом, мочевыми катетерами и перевязочным материалом, – был у каждого свой.
* * *
Первый свой вызов на Святой земле Гуревич помнил и много лет спустя. Тот поступил поздним вечером, часов в двенадцать. Спать хотелось ужасно! Однако и заработать хотелось. Гуревич обрадовался: он нужен! Он нужен людям в своей новой стране!
– Это что за улица? – спросил он Элеонору.
Та протяжно зевнула и сказала:
– Где-то в промзоне.
– Как в промзоне? – удивился Гуревич. – Разве там живут люди?
– Ну, значит, живут! – разозлилась наверняка тоже разбуженная Элеонора. – Кто, по-твоему, вызывал? Степной шакал или пустынная крыса?
– А… причина вызова?
– Кстати, поторопись. Задыхается она, – добавила Элеонора. – А что там конкретно, разберёшься.
Гуревич напрягся. Задыхается – это плохо. Это что угодно может быть: сердечная недостаточность, астма, воспаление лёгких, инородное тело в трахее, аллергические реакции, вроде отёка Квинке, да и просто истерия. Натянул он куртку, подхватил свой чемоданчик, прыгнул в «субару» семьдесят пятого года издания, которую за восемьсот шекелей выторговал у охранника кибуцной овощной базы, и рванул в сторону промзоны.
Улица, которая значилась в вызове, была тошнотворной промышленной кишкой. Замыкалась она кольцом и вилась по всей промзоне между бараков и складов, среди редких уцелевших фонарей, так что ехать по ней предлагалось бесконечно. Никаких строений, хотя бы отдалённо напоминавших человеческое жильё, Гуревичу не встречалось.
Он медленно ехал мимо мастерских и гаражей, мимо полуповаленных заборов и огромных цистерн, мимо сараев, бетонных коробок, жестяных пристроек, железной вышки неизвестного назначения, мимо кладбища раскуроченных машин… Ехал, вглядываясь в каждую такую композицию а-ля Корбюзье, ища какое-то подобие жилья, где ждала его больная, видимо, с приступом астмы. Да нет, это ошибка! Элеонора со сна перепутала, дура косая! Откуда здесь жильё, что за бред?!
Гуревич сильно волновался: человеку плохо, человек, возможно, в эти самые минуты борется за последние угасающие искры жизни! Я вяну, прекрати тяжёлый жизни сон… (Наедине с собой Гуревич подпускал, бывало, такие образные вопли. То ли поэтическая отрыжка юности, то ли папа окликал его с высот небесного Пушкинского общества.)
Минут через десять, совсем отчаявшись, он остановил машину на обочине и побежал на своих двоих искать это проклятое неуловимое семьдесят пятое строение. Метался между складами, возвращался к дороге, всматривался в жёлтую мглу: вот вроде бы номер семьдесят первый привинчен прямо на огромный безоконный асбестовый куб; а следом за ним к фонарю прикручена верёвкой металлическая табличка: восемьдесят девятый, – явно вырезанная из номера чьей-то угнанной машины! Нет, это можно рехнуться! Человек же умирает!
Вдруг из-за нагромождений фанерных ящиков вышла к нему тёмная, смутно женская фигура. От неожиданности Гуревич отпрыгнул, затем ринулся к ней, спросить – не знает ли… не встречала ли… вот у него вызов… он врач, битых двадцать минут… а там человек в приступе…
– Это я вызывала, – сипло и одышливо проговорила женщина. – Не могу работать…
– А… где… – с некоторым облегчением, но и в замешательстве спросил Гуревич, – где я могу вас осмотреть?
– Пошли, – прохрипела она и повела Гуревича в тёмное нутро какого-то гигантского ангара, в выгороженную асбестовую подсобку, где, кроме стола, представлявшего собой фанерную плату, водружённую на козлы, кроме стула и заляпанного краской пластикового табурета, стояла вдоль стены раскладушка, аккуратно застеленная цветастым покрывалом. Пахло натруженным за день пустым гаражом: машинным маслом, металлом, какими-то аэрозолями… немного по́том, немного мочой.
Гуревич положил на стол свой чемоданчик, открыл его и достал стетоскоп.
– Давайте я вас послушаю.
Она с готовностью задрала кофту, под которой ничего не оказалось, кроме мятых мешочков грудей.
Не подготовленный к этим простецким откровениям, Гуревич слегка замешкался… но сразу же принялся её слушать, и сразу же успокоился: мгновенная смерть ей не грозила. Снаружи она хрипела страшнее, чем внутри. Он не услышал ни астматических явлений, ни хрипов в лёгких. Дыхание было грубым, с отдельными сухими хрипами, но проводилось с обеих сторон. По сути дела, кроме сильного насморка, пациентке ничего не мешало.
– Ну что ж, – сказал Гуревич, складывая стетоскоп. – Ничего страшного не слышу. Обычная вирусная инфекция. Полежать в тепле, побольше питья, горячего и обильного, – как обычно. Могу рекомендовать отличный коктейль: корень имбиря, мёд и лимон. Заварить в термосе, часок настаивать, пить понемногу, но часто. Меня самого так бабушка лечила… И, конечно, полежать дня три в покое. Сейчас советую ехать домой и лечь в постель. Вряд ли так уж нужно охранять эту драгоценную халабуду. Вы здесь охранницей работаете?
– Можно и так сказать. Я здесь работаю, да. Меня Цахи пускает на ночь, я ему немного отстёгиваю. Всё-таки не на улице… Условия приличные, бывает и хуже. Девочки вон зимой за гаражами на холоде трясутся. А летом тут вообще благодать. У меня, вишь, чайник, и даже микроволновка есть. Дай ему бог здоровья, Цахи.
Гуревич так и стоял со стетоскопом в руках.
Она здесь действительно работала. Девушкой по исполнению мимолётных желаний. А Цахи, хозяин этого гаража, никакой не сутенёр, нет. Обычный мужик, дай ему бог здоровья.
– И с чего я простудилась в такую теплынь, – удивлённо качала она головой. – Вишь, нос забит, дышать не могу.
– Я тебе капли дам, отривин, – сказал Гуревич, повернувшись к чемоданчику, – будешь капать в нос, дня через три полегчает. А пока ртом дыши.
– В том-то и дело, – заметила она. – Как я им дышать буду, когда он занят? Клиент ведь разный бывает, такие маньяки встречаются. Бывает, не заплатит, бывает, кулак в морду сунет. Человек – он по-разному себя ведёт.