Братья Карилло. Когда мы упали

– Так лучше? – хрипло проговорил он.
У меня внутри все перевернулось. Он прежде не вел себя так… почти дружелюбно.
На шее Остина я заметила еще одну геральдическую лилию, более декоративную. Восхищаясь замысловатыми листочками изящного цветка, я проговорила:
– Мне нравится этот символ. Он что-то значит для тебя, раз ты нанес его на кожу?
В глазах Остина появился блеск.
– Это эмблема Фиренцы… Прости, Флоренции. Так для тебя звучит привычнее. Той, что в Италии. Моя… мама оттуда родом.
Почему-то его ответ вызвал во мне грусть. Вероятно, из-за того, что в голосе Остина слышались отголоски страданий, когда он нерешительно говорил о маме.
О, нет… должно быть, все дело в ней…
Быстро осмотрев сад, я взглянула на Остина и попыталась разрядить мрачное настроение.
– Ты вообще слезешь сегодня с моих колен?
Я тут же пожалела о своих словах.
На лице Остина появилось смущение. Поднявшись, он убрал руки с моей спины. И я испытала чувство потери.
Чуть сдвинувшись в сторону, он привалился спиной к белой скамейке и задрал голову к небу. Глаза его, казалось, заблестели, и Остин пробормотал:
– Чертовы звезды.
Пытаясь понять, что его так разозлило, я тоже посмотрела вверх. Обычное ночное небо. Я не понимала, чем ему не угодили светящиеся газовые шарики. Остин оставался для меня настоящей загадкой. Снаружи – жесткий бывший Холмчий, весь в бандитских татуировках. Но он явно был способен любить, если настолько обезумел из-за болезни близкого человека.
Пока Остин разглядывал звезды, я изучала его самого. Он и правда казался поразительным. От итальянских черт смуглого лица до тела, покрытого, словно холст, замысловатыми чернильными узорами… от множества пирсингов до бросающихся в глаза черных тоннелей в ушах. Они мне больше всего нравились. Не знаю почему, но я всегда испытывала слабость к парням с тоннелями. Вероятно, попросту предпочитала темные, измученные души. Может, подобное притягивает подобное?
Скользнув рукой по траве, я сорвала одну былинку и подняла к небу, наблюдая, как в лунном свете зелень ее стала лишь ярче.
– Как ты сегодня здесь оказалась? – услышала я хриплый голос и повернулась к Остину.
Он сидел, глядя в землю, словно бы нервничал, задавая мне этот вопрос. Я пожала плечами, перекатывая в пальцах травинку.
– Просто виделась кое с кем, – уклончиво ответила я. Мне не хотелось говорить о психотерапевте. Это вызвало бы слишком много вопросов о прошлом.
Остин фыркнул и отвел взгляд, уставившись на фонтан. Кажется, его привлек каменный херувим, держащий вазу, из которой лилась вода.
– А ты? Почему ты здесь, Остин?
Вместо ответа Остин протянул руку и сунул под струю покрытые татуировками пальцы. И натянуто улыбнулся.
– Почему на фонтанах всегда куча пузатых карапузов? И непременно голых.
«Пузатые карапузы. Слышишь, Лексингтон? Остин замечает, что люди толстые. В конце концов, он спортсмен. И, в отличие от тебя, идеально сложен. Думаешь, сейчас, во время объятий, он не думал о том же самом? Не гадал, почему Лексингтон Харт такая толстая?»
– Эй! Лекси! – Остин коснулся моей руки, заставив вернуться в настоящее. И нахмурил темные брови. – Зачем ты так делаешь? – спросил он.
Во мне поднялась тревога.
– Что именно?
– Отключаешься. Замираешь на какое-то время и смотришь в пустоту.
Я не ответила. Вместо этого спокойно поймала его взгляд и спросила:
– Зачем ты здесь, Остин? И почему такой сломленный?
Остин тяжело сглотнул; я видела, как дернулся кадык под набитым на шее расправившим крылья голубем.
Кровь заледенела у меня в жилах.
Голубь.
Я вновь вернулась в тот день, когда меня против воли упекли в больницу. Но тут же выкинула эти мысли из головы.
Остин наклонился вперед, согнул ноги в коленях и обхватил их руками, будто создавая себе некую защиту. Пристально глядя в землю, он пробормотал:
– Мама на пятом этаже. Ее положили сегодня вечером.
– Остин… – Я попыталась что-то сказать, но он словно отгородился кирпичной стеной. Ему явно не хотелось моего сочувствия. Слишком много в нем было гордости.
Погруженный в свои мысли Остин не отрывал взгляда от земли.
– Какой-то доктор в белом халате просто оттащил меня от маминой постели, отвел в чертову гостиную и сообщил, что жить ей осталось всего несколько месяцев. Месяцев, Лекси. Она не сможет увидеть, как я попаду в НФЛ.
Я ощутила, как глаза мои наполнились слезами. Остин тоже плакал.
– Я не могу заставить себя туда вернуться. Подняться на гребаном лифте и, глядя на лежащую в постели маму, пытаться быть сильным и улыбаться. И при этом знать, что меньше чем через год ее не станет. – Остин взглянул на меня так, словно я знала все ответы и нашла бы, что ему сказать. – И что же мне делать, Лекси? Как, черт возьми, заботиться о маме, учиться и играть в футбол, да еще и разбираться с кретином-братом?
– А что с твоей мамой? – осторожно спросила я.
Хотя и сомневалась, что он тут же примется рассказывать.
– БАС, – проговорил он. Я понятия не имела, о чем речь. Наверное, Остин прочитал это на моем лице. – Болезнь Лу Герига. Заболевание двигательных нейронов, Лекси. Ее нервы ни к черту. Она больше не может ходить, едва говорит. Скоро даже не сумеет поднять руки. А потом перестанет глотать. Но хочешь знать, что здесь самое гадкое? – Голос его звучал почти безжизненно. Я закрыла глаза. – Что разум ее не затронут. Ничуть. Она мыслит, как и прежде, но тело ее отключается. Представь, когда хочется что-то сказать, но не удается пошевелить губами, есть желание танцевать, но невозможно поднять ноги. Она в тюрьме, в гребаной тюрьме собственного тела. А мне остается лишь за этим наблюдать. Просто охрененно, а?
Встав на колени, я подвинулась к Остину и уселась на землю, привалившись к скамье рядом с ним. Он безвольно уронил руку. У меня не нашлось слов, чтобы его утешить, так что я просто обхватила указательный палец Остина своим в знак поддержки. Краем глаза я заметила, как в ответ на мое прикосновение он повернул голову, но сама не стала на него смотреть.
Я и так сделала огромный шаг.
Каким-то необъяснимым образом я понимала, что продвинулась вперед.
Кто бы мог подумать, что Остин Карилло поможет мне на пути к выздоровлению?
– Прости, что вел себя, как гребаный мудак. Но ты все время застаешь меня не в лучшие моменты, – нарушив неловкость, проговорил Остин.
Я очень удивилась, услышав столь резкие слова.
И, непроизвольно рассмеявшись, покачала головой.