Тенор (не) моей мечты

— Тебе плохо?
Бледный и заросший, в джинсах и с голым торсом, Артур выглядел… сексуально. Более чем! И как этой заразе удается, а? Еле живой, а вот все равно. До чего хорош!
— Есть хочу, — смущенно признался он.
Прислушалась. Не хрипит. Уже хорошо.
— Пошли. — Я отступила на шаг и убрала руки за спину. На всякий случай.
— Аня… Я… — Он же шагнул ко мне, и глаза при этом — внимательные, ждущие.
— Ты соблюдаешь голосовой покой, — максимально строго, и еще шаг прочь от него.
— Договорились, — сказал он одними губами.
И посмотрел, чуть улыбнувшись. Не лучезарно, фонтанируя на публику. А тепло. По-домашнему. Челка упала на лоб — отрастил ее будь здоров. И подкачался, плечи стали рельефнее, руки прибавили объема…
О-хо-хо…
Мое счастливое прошлое.
Как же заснуть в настоящем, а? Когда он такой вот, одинокий и красивый, совсем рядом.
— Суп будешь? — спросила я, сама не узнавая свой голос.
— Сама варила? — беззвучно.
Какой послушный! Только дыханием и губами. Смотреть на них — просто му́ка. Сладкая. Но как же больно…
— Я по-прежнему готовлю сама. Если ты об этом.
— Твой сырный? — и голос такой мечтательный-мечтательный.
Это «волшебное» блюдо я варила всегда, когда он возвращался с гастролей. И тогда, когда денег было всего ничего: на съемную хрущевку и памперсы Кате, а остальное — как хочешь, так и раскидывай. Все равно не хватит. Это потом, когда все выправилось по финансам, как-то перестала. Мы оба как-то перестали приходить в восторг друг от друга, и суп уже стал не тот.
Кура. Плавленый сырок. Зелень. Когда-то мы его называли блюдом последней надежды. Целую жизнь назад.
Резко отворачиваюсь. Понимаю, что злюсь. На него. На себя. На эту дурацкую ночную ситуацию.
Слишком интимно. Слишком по-прежнему. Слишком накатывает…
Достаю маленькую кастрюльку из холодильника — готовить я стала намного меньше, надо отметить. Включаю конфорку, старательно смотрю на постепенно алеющий круг на плите. Словно оттуда мне придет озарение.
— Аня…
Он оказывается у меня за спиной. Еще не касается. Пытаюсь унять дрожь. Найти здравый смысл. И разорвать это колдовство. Сердце колотится, воздуха не хватает. Закрываю глаза. Чувствую его дыхание на своих волосах. И потрясенно осознаю, что чувствую его каждой частичкой кожи, каждым волоском. И что-то во мне ликует. Жадно. Неистово.
«Ну же! Не медли!»
С трудом я подавляю на вылете этот всхлип. Не произношу вслух, но Артур — готова поклясться — ощущает его, ловит его, слышит.
— Аня, — одним дыханием повторяет он.
И кладет ладони на мои обнаженные плечи: тонкие бретельки не в счет. Мы оба захлебываемся воздухом. В такт. Разом. Он чувствует мою дрожь. И медленно-медленно склоняется. Прикосновение губ — как нежная забытая мелодия, которая вдруг начинает звучать в тебе. Да так, что ты забываешь обо всем. И летишь. Свободная, счастливая.
Рука забирается под волосы, приподнимает их. Счастливый вздох. Артур бережно касается шеи губами. Стонет. Прижимается всем телом. Ох, насколько он возбужден! Практически как я сама.
— Девочка моя… Любимая, — горячечно шепчет он. — Как я скучал.
Он подхватывает меня на руки. И… он везде. Снова захватывает в плен, я снова готова покоряться… И весь мой бунт, все попытки стать свободной и счастливой… Все оказывается напрасным.
Ярость. Светлой полосой, как молния, вспыхивает у меня перед глазами ярость. Заставляет закипеть кровь. И прогоняется колдовство его прикосновений.
— Нет, — произношу я. И сама удивляюсь тому, что говорю. И тому, что я смогла хоть что-то сказать.
— Аня? — он еще не верит.
— Прекрати. Пожалуйста, — непослушными губами, через силу.
— Любимая… — и снова не верит, как всегда, только он, только его чувства.
— Довольно, Артур, — мой голос становится громче, ярость прорывается…
Меня наконец-то слышат.
Артур как-то неловко ставит меня на пол, сильные, нежные руки не хотят отпускать, скользят по моему обнаженному телу в последней нежности. В последней попытке что-то изменить.
— Нет, — повторяю я. Голос дрожит. Резко отворачиваюсь, поднимаю со стола ночную рубашку, невесть когда с меня слетевшую, надеваю обратно.
Суп — в тарелку. Молоко — в кружку. Разогреть в микроволновке. Сода на кончике ножа и сливочное масло. Гадость — знаю. Но… надо? Заслужил.
— Аня, — Артур пытается меня удержать рядом, когда я все это ставлю на стол.
— Приятного аппетита, — твердо говорю я и выпутываюсь из его рук, отхожу.
— Объясни, — кричит он, морщится от боли, хватается за горло.
А вот не надо забывать про голосовой покой. Доктор предупреждала.
— Я прекрасно прожила без всех этих объяснений. Ты прожил тоже.
Он издает бешеный хрип:
— Прекрасно?! Да я…
— Не кричи, — обрываю его. — Катя спит.
И ухожу с кухни.
Ушла. Тихо закрыла за собой обе двери. И на кухню. И в спальню.
Приготовившись бодрствовать до утра, я… заснула. А проснулась под тишайший разговор на кухне:
— Так почему вы пришли вчера? — шепотом, но вполне живенько спрашивал Артур.
— Ну-у-у, — отвечала Катя. Исчерпывающе.
— То есть ты что-то начудила?
— Па-ап. Тебе говорить нельзя.
— А тебе зато можно, — беззвучно смеется он.
Катя тяжело вздыхает.  Я выбираюсь в коридор: вот любопытно, заметит он или нет изменения во внешности дочери? Видимо, любопытно это не только мне, потому как наша девочка вполне себе раздраженно интересуется:
— Пап. Ну посмотри на меня внимательно. И скажи, что изменилось?
— Цвет волос ужасный, конечно, — спокойно отвечает он. — И прическа, прости, малыш, не лучше. Но в целом для того стиля в музыке, что ты мне вчера показывала — пойдет. Хоть пирсинг в нормальной конторе делала?
Я. Его. Убью!
И за восторженный вопль дочери, в котором ясно прозвучало: вот он, лучший в мире папа, а не какая-то там мать истеричка. Убью и закопаю. А слезами поливать не стану. Не дождетесь.
— То есть ты ругаться не будешь? — все-таки уточняет Катя.
— Если это все, что так огорчило маму — то нет. Просто в следующий раз подойди заранее. И озвучь. Я тебя к нормальному стилисту отведу.
Не просто убью. Мучительно убью. Гад!
Хотя, вот любопытно, что ответит дочь? Про скрипочку. И пытки. Я от интереса даже злиться немного перестала.