Холм псов

Но все, кроме меня, ездили, начиная, едва теплело: в Натачу, Яблонну, Вежбову – в одно из сел над озерами. В каждом у кого-то из их родителей был деревянный домик без обогрева, где проводили уик-энды, а летом – и целые недели, плавали по озеру, крали лодки, пили пиво и вино, укуриваясь и разводя костры, устраивая ссоры с местными.
Я любил быть с Дарьей наедине, едва такое оказывалось возможным, в своей комнате, во дворе, на квартире у Трупака, который порой оставлял нам ключи, когда ездил на выходные к отцу в Щитен. Лучше всего было, когда она просто была рядом. Когда грела меня своим телом так, что я почти чувствовал жар. Тогда мои мышцы расслаблялись, дыхание выравнивалось, все расплывалось как в тумане, как видимое через закопченное стекло. После что-то такое я ощущал, лишь когда укуривался.
Воспоминания со временем карамелизируются, словно мед. Никто не сможет обмануть тебя больше, чем они.
Так или иначе, но как-то после школы она сказала, чтобы мы поехали на эту дачу днем раньше. Потому что все – я не до конца понимал, кого она имеет в виду, говоря «все», – уговариваются, что приедут туда днем раньше, забив на уроки и сделав Аське неожиданность.
Я согласился. Она сказала, чтобы я подошел к ее дому к шести, но я сперва решил поговорить с отцом.
– Какая дача, где, с кем, сука?! – слышал я сквозь кухонную дверь, как он кричал матери, поскольку ей я сказал первой. Попросил, чтобы написала мне заявление на отпуск в школе. Мать, естественно, согласилась, поняв все. Сказала, что поговорит с отцом, опустив только информацию о прогуле школы в пятницу.
– Что ему, плохо тут, не нравится?! – кричал он, похоже, после трех бутылок пива.
– Не в том дело, просто все его приятели туда едут, – отвечала мать.
– А если все его приятели начнут пыхать, ты тоже так скажешь?
– Но там же не станут укуриваться, – отвечала мать, и даже меня это позабавило.
Я спрятался в своей комнате, где Гжесь рубился на компьютере в «Героев меча и магии». Крики снизу становились все громче.
– Едете на дачу в Ястшембове? – спросил он, не отводя взгляда от монитора.
– Да, но ты не едешь, – сказал я, ища в одежде деньги и сигареты.
– Да я знаю, что не еду. Я никуда не езжу, – сказал он, пожимая плечами. На голове его была повязка из эластичного бинта. Подрался с каким-то парнем, который разрубил ему палкой кожу на черепе, а сам получил от Гжеся камнем в лицо и, говорят, потерял пару зубов. Гжеся отстранили от школы, и ему вроде вполне нравилось, что можно гонять «Героев» сколько влезет.
Отец снизу крикнул еще что-то, громко и невнятно, а потом в комнату вошла мать, посмотрела на меня и сказала:
– Будь осторожен. Возвращаешься в воскресенье к обеду.
– Что ты ему сказала? – спросил я.
Ничего не ответив, она вышла из комнаты. Я доныне не знаю, какой аргумент она тогда использовала.
– У тебя все есть? – спросила Дарья, когда вышла ко мне из дома.
– Все. Немного денег, курево, шмотки, – сказал я, показывая на рюкзак.
Она улыбнулась.
– Тогда пойдем, – сказала и взяла меня за руку. Ее ладонь была теплой как солнце.
В Яблонну мы поехали автостопом. Не помню, кто нас вез, но помню, что был он за рулем кабриолета и что я тогда впервые ехал кабриолетом, к тому же под ярким солнцем и с девушкой, которой – я все еще был в этом уверен – не заслуживал. Я был для нее слишком некрасив, слишком странен, она просто ошиблась, приняла меня за кого-то другого, может, у нее что-то со зрением, может, она спит наяву. И я помню, что когда ехал тем кабриолетом, когда держал ладонь на рюкзаке, который успел уже наполниться банками с пивом, то думал, что когда доберемся до места, сразу все и случится. Там будут мои друзья, но появятся ее друзья и подруги; некоторых я, конечно, знал, но с кем-то не говорил никогда; и что именно в их присутствии ее глаза, наконец, раскроются. Она посмотрит на меня, на меня в настоящем моем виде, не измененного из-за ее проблем со зрением, но на меня – худого, вялого, все еще немного прыщавого меня, прижмет руку ко рту, чтобы не сблевать, и скажет:
– Знаешь, Миколай, извини, но не знаю, что ты здесь делаешь, никто не хочет, чтобы ты тут был.
А потом, рыдая, побежит умываться и будет часами, до крови, оттирать себя пемзой.
Но пока что Дарья сидела на заднем сиденье, вжавшись в меня, и, несмотря на все мои опасения, были это наилучшие минуты в моей жизни.
К Яблонне нужно было съехать с главной трассы на кривую гравиевую дорогу: дача родителей Аськи стояла в самом ее конце. Помню, мужик из кабриолета высадил нас на повороте, и дальше мы шли пешком; помню, сняли куртки, завязали их себе на бедрах, потому что было по-настоящему тепло, как для ранней весны, по очереди пили из одной банки. Помню, я чувствовал себя свободным и в безопасности. Я уже знал, что счастлив, так как люди, бывает, и всю жизнь проживают без таких моментов.
Дом был деревянным, двухэтажным, с крутой треугольной крышей. Его окружали высокие деревья, главным образом ели, в одном углу двора виднелся колодец, в другом – место для костров, окруженное покрытыми сажей камнями. Калитка была заперта.
– Может, нужно позвонить, – сказал я, ища в рюкзаке мобилку, тяжелую «Нокию», которую не любил, считая ее ненужным поводком для себя. У Дарьи мобилки не было. Легко догадаться, какой способ раздобыть себе мобилку подсказывала ей мать.
И доныне помню, никогда не забуду, как Дарья сунула руку в карман штанов и вынула ключ, и отперла калитку, и мы вошли на совершенно пустой двор.
– Пойдем, – сказала она. – Кое-что тебе покажу.
– А где все? – спросил я.
– Приедут позже. Пойдем, кое-что тебе покажу, – повторила она.
Когда мы прошли на другую сторону домика, оказалось, что там есть спуск к озеру. Вода была мутной и зеленой, светилась, под солнцем выглядела как огромный кристалл. Вход в воду был почти закрыт камышом, в котором исчезали полуразвалившиеся мостки с вытертыми досками. Среди золотого и гнило-коричневого камыша торчал ржавый, привязанный здесь водный велосипед. Я подошел к мосткам. Чем ближе я подходил к берегу, тем вязче становилась земля. Если нажать на нее ботинком – тихонько чавкала. Под поверхностью воды что-то быстро двигалось – не то рыбина, не то маленькая змея.
– Ты тут когда-нибудь была? – спросил я.
– Много раз. Осторожно, там полно пиявок, – сказала она.
– Что теперь? – спросил я.
– Не знаю, что теперь, – улыбнулась она.
– Когда они будут? – спросил я, почувствовав вдруг такое невыносимое напряжение, что не сумел даже развернуться в ее сторону.
– Тоскуешь по Трупаку? Ты ведь сидел с ним сегодня за партой, – засмеялась она.
– Нет, не тоскую. Напротив.
Помню, что потом, в домике, мы лежали на диване в маленьком зале с деревянными панелями, где пахло деревом и пылью, пили пиво, взятое из моего рюкзака, и курили травку, взятую из ее рюкзака, глядя в огонь, который, к огромной моей гордости, удалось развести без особых катастроф и ожогов. Мы снова обнимались, а потом она взяла меня за руку, и мы пошли на второй