Древняя Земля

Яцек осекся. Ему стало стыдно за свои слова, и он с опаской взглянул на Нианатилоку. Буддийский мудрец, чуть улыбаясь, снисходительно смотрел на него.
– Прости! – шепнул Яцек.
– Мне не за что тебя прощать.
– Я поддался гневу… – виновато произнес Яцек, опустился в кресло и сказал: – А вообще-то забавно: я так разговариваю с тобой, словно ставлю в вину тебе, что ты не способен творить чудеса.
И он снова осекся, вспомнив, что все, что неоднократно уже проделывал на его глазах Познавший три мира, было чудом и никак не меньше.
– Ничего не понимаю, – вполголоса пробормотал он, хотя говорил сам с собой.
Лицо у Нианатилоки посерьезнело.
– И все-таки, брат, ты легко и просто понял бы это, если бы захотел.
– Ты творишь чудеса!
– Нет, чудес я не творю. И никто не творит чудес по той простой причине, что господство духа над видимостью не является чудом и не выходит за пределы законов предвечного Бытия. И если я отказываю тебе…
– То почему? – прервал его Яцек.
– Выслушай меня.
Нианатилока пересел ближе к Яцеку, положил обе руки на подлокотники кресла и начал говорить, не сводя глаз с молодого ученого.
– Ты хочешь немедленно попасть на Луну, потому что ты получил известия о своем друге. Я однажды уже помог тебе мыслью побывать там и увидеть очами души, чем он занят, но тебе этого недостаточно. Ты хочешь быть там в бренной оболочке, которую называешь своим телом, чтобы иметь возможность производить определенные движения, одним словом, совершать действия в том смысле, в каком ты в настоящий момент понимаешь действие. Не думаю, что все это тебе необходимо и поможет твоей душе, а ни о чем другом речи и не должно идти.
– Напротив, речь должна идти о моем друге, который, возможно, нуждается в помощи.
– Чем же ты ему поможешь? Может, возьмешь с собой свою смертоубийственную машину и уничтожишь Луну, чтобы спасти его, если ему и вправду что-то угрожает? Да и знаешь ли ты, что там в действительности происходит? Ты вчера при мне разговаривал с карликами, и из беседы с ними я заключил, что твой друг Марк то ли намеренно, то ли вопреки своим желаниям вмешался в судьбу лунного народа и своим участием воздействует на историю. Так что же ты собираешься сделать? Прилететь и помочь ему, чтобы на Луне как можно скорей все стало таким же, как на Земле? Неужели ты считаешь, что ваши здешние порядки настолько уж хороши?
– А вдруг Марка нужно спасти от опасности? – уклончиво заметил Яцек.
– Зачем? А если такова его судьба, бремя которой он возложил на себя? Не препятствуй ему погибнуть, потому что, возможно, это и нужно ему. Ты уверен, что твой друг, живой, собственными руками сможет совершить больше, нежели блистательная легенда о нем, которая будет передаваться из поколения в поколение? Или ты хочешь в самом зачатке уничтожить ее? Разрушить? Не дать ей возникнуть? Нианатилока подошел к Яцеку, который сидел, опустив голову, и положил ему сзади обе ладони на плечи.
– Послушай меня. Не думай о Луне, выбрось из головы все эти далекие планеты – ты очень скоро познаешь их все. Не препятствуй тому, что совершается, даже если у тебя есть сила сделать это. Да, даже если у тебя есть сила! Нельзя ничему препятствовать, ибо главное не в том, что творится вокруг, но в том, к чему мы стремимся внутри себя.
Яцек поднял голову. Нианатилока стоял у него за спиной, но он не повернулся к мудрецу, он напряженно смотрел на стену, где висели несколько портретов.
– Откуда ты знаешь, а вдруг дело во мне? – бросил он. – Может, я попросту хочу убежать?
– Ты никуда не убежишь. Всему нужно научиться смотреть в лицо и все пройти, не отворачиваясь. Без принуждения и даже без радости. Нужно быть собой.
Нианатилока еще ниже склонился к Яцеку. И Яцек уже не мог понять, то ли он слышит его голос, то ли шелест собственных мыслей, которым дал толчок этот непостижимый человек.
– Все достигается только тогда, когда ничего не жаждешь, ничего не желаешь. Надо стать бесстрастным, как вселенная, беспечальным, как свет, не исследовать, но знать – как Божество!
Мысли Яцека устремились куда-то в неопределенную, смутную даль.
Знать, а не исследовать!
Стать творцом собственной истины, которая будет одновременно и истиной всей вселенной, что сосредоточилась в человеке.
Творцом, а не искателем чужих истин, которые оказываются ничем, пустотой, видимостью!
А собственная истина – это вера!
Любая вера, лишь бы творческая, прочная, сотворенная в душе и бесспорная – становящаяся тем самым неколебимой истиной!
Это означает: знать, а не исследовать!
Мыслить, а не сомневаться.
Творить, а не искать.
Не покоряться, а чувствовать, не вожделеть, а желать!
Но где путь к подобному чуду?
Нианатилока однажды сказал:
«Нужно научиться быть одиноким среди толпы и суеты, ибо вы еще не умеете быть одинокими в глухих лесах».
Сказал он это над Нилом, когда Аза возвращалась из развалин храма Исиды.
– Ваше превосходительство…
Яцек вскочил с кресла и обернулся. В дверях неподвижно застыл лакей.
– В чем дело?
– Мы беспокоились, потому что ваше превосходительство ночью не спустились в спальню…
Яцек нетерпеливо махнул рукой.
– Какие-нибудь известия?
– Госпожа Аза…
– Приехала?
– Так точно. Сегодня утром экспрессом. Мы хотели разбудить ваше превосходительство, как вы распорядились, но в спальне вас не было, а сюда мы не осмелились войти.
– Где госпожа Аза?
– Ее проводили в приготовленные для нее комнаты. Она велела передать, что через час будет завтракать и надеется увидеть ваше превосходительство.
Лакей вышел, и Яцек взглянул на Нианатилоку. Он пристально всматривался в индийского мудреца, пытаясь понять, какое впечатление произвело на того сообщение о приезде знаменитой певицы, однако лицо Познавшего три мира, как всегда, было спокойно, безмятежно, невозмутимо. Даже обычная улыбка не исчезла с его губ, в глазах не было ни гнева, ни печали, ни даже снисходительности.
– Брат, ты, наверно, спустишься вниз? – осведомился он безразличным тоном.
Аза уже ждала в столовой и чувствовала себя свободно, как в собственном доме. Она сменила дорожный костюм, надела легкое утреннее платье и сидела с ароматной египетской сигареткой в глубоком кожаном кресле с подлокотниками. Перед нею на столе, накрытом старинной цветастой льняной скатертью, сверкала серебряная чайная посуда, стояли тяжелые резные хрустальные вазы с фруктами и сладостями. Отодвинув недопитую чашку китайского чая и откинув голову на спинку кресла, она следила, сощурив глаза, за голубой струйкой табачного дыма, поднимающегося к резному потолку. Она положила ногу на ногу, и из мягких складок светлого шелка выглядывали тонкие, крепкие лодыжки, обтянутые блестящими черными чулками, и маленькие золотые туфельки.