Серафим Саровский
А как упоённо, как красочно Мотовилов передаёт беседы со старцем. Но помимо повышенной эмоциональности повествования нам важно и показательно то, что образ рассказчика в большинстве сюжетов выходит на передний план, будто бы даже впечатляет самого Серафима своей значимостью, избранностью. Мотовилов, со слов старца, «с ранних лет введён Провидением Божиим в круг духовных людей и многих великих особ, даже и Архиреев». Преподобный Серафим поражается неординарностью судьбы Мотовилова, говоря, что если и «десять житий святых угодников Божиих вместе сложить и десять жизней великих светских людей, каковы Суворов и другие, вместе сложить, то и тут во всех их двадцати жизнях ещё не всё сбылось», что с одним Николаем Александровичем должно сбыться. «Импровизациями» называет Мотовилов свои воспоминания о встречах с о. Серафимом. «Импровизации» местами становятся настолько вольными, что читатель усомнится в их правдивости. Хотя бы вот это: только узнав от старца о схождении Святого Духа, Мотовилов тут же был удостоен этого благодатного состояния, чего, со слов Серафима, «изредка испытывал он сам», а «многие Святые и Угодники Божии целый век в пустынях жившие и даже нетления мощей своих удостоившиеся, того не испытывали». Надуманность сюжета не вызывает сомнений. Психиатры называют это истерическим фантазированием, болезненной лживостью.
А насколько значимой, на первый взгляд, предстаёт информация в письмах Мотовилова императорам?! «Лукавство и мистификацию» усматривают в них жандармы из свиты одного из царей. Автор в письмах горит готовностью пролить за императора «до последней капли кровь свою», особо подчёркивает важность передачи информации «из уст в уста». Бросается в глаза несвоевременность предоставления информации при её видимой значимости: в письме императору от 1866 года, вспоминая людей, угрожающих престолу в 1832 году, Мотовилов напишет «Старец Серафим о всех их поимённо поминать изволил», — и далее оправдание длительному неразглашению информации государственной значимости: «...и поэтому не пустил меня (про отца Серафима) в Санкт-Петербург... эти люди узнав мою великую преданность Государю... не дадут ходу мне никакого по службе и вовсе сотрут с лица Земли...» Не это ли стремление истерической личности казаться больше, чем на самом деле, быть в центре внимания, в данном случае у императорского трона? И если не сбывается желаемое на самом деле, то хотя бы в ярких снах воображение усадило автора за обеденный стол с семьёй императора.
Что касается бесоодержимости, то её, в большинстве своём, истерическая природа доказана психиатрами давно. (Другую, не истерическую «бесоодержимость», в рамках синдрома Кандинского — Клерамбо с лишением автономности мышления, чувствования, движения пациенты могут переживать при параноидной шизофрении. Она клинически оформляется у каждого по-своему, постепенно по мере прогрессирования заболевания). Все случаи истерической бесоодержимости схожи. Не случайно ранее вспыхивали целые эпидемии «бесоодержимости» и на Западе, и в России (в дореволюционной России подобные явления называли кликушеством). В основе распространения психических эпидемий лежат истерические механизмы подражания, внушения и самовнушения, поддерживающие постоянный суеверный страх перед ведьмами и колдунами, напускающими порчу, перед злыми духами, вселяющимися в человека и строящими разные козни. По записям Мотовилова можем проследить формирование его бесоодержимости: «...в возможности существования бесов или житья их в некоторых людях я нимало не сомневался, но мне по врождённой неутолимой любознательности хотелось ещё и на самом себе видеть и испытать... каким же образом это обстоятельство бывает в людях на самом деле...» За этими своими мыслями Мотовилов впервые испытал внушённое самому себе «бедствие нападений бесовских». Фанатичная вера в духов, в их возможность вселяться в человека на истерической почве произросла множественными длительными ощущениями терзания тела. Нельзя не согласиться, что описать их так подробно, с точностью до мелочей и непременно в художественном стиле, с последовательным развитием сюжетной линии без игры воображения практически невозможно. Кстати, поведение Мотовилова во время службы в Киево-Печерской лавре с падениями на пол, криками во внимании всех прихожан и последующим заключением священников, что он «сумасшедший» — не что иное, как истерическая одержимость Святым Духом, также давно изученная психиатрами.
Истерическая природа двигательных расстройств Мотовилова не вызывает сомнений. В каждом из трёх эпизодов от конфликта, внутреннего либо внешнего, он «бежит в болезнь», собирая около себя сочувствующих, ухаживающих, невольно поддерживающих условную сладость болезни.
Отмечая обилие симптоматики, свойственной и шизофрении, и истерии, вспоминаем давнюю психиатрическую формулу: «Когда слишком много шизофрении — ищи истерию. Когда слишком много истерии — ищи шизофрению». Дифференцируя истерию и истероформное состояние шизофренического генеза в случае Мотовилова, обращаем внимание на свойственную шизофреническому процессу в начальном его периоде «подчёркнутую истеричность» (по Е. Блейеру) с симптоматикой утрированного, массивного, инертного характера: таковы и неудержимое стремление быть в центре внимания, казаться больше, чем на самом деле в юношеском возрасте, и яркие, драматичные переживания поры «страсти нежной», и растянувшиеся на несколько десятков лет проявления «бесоодержимости». Фантазирование принимает характер бредоподобного, шизофренического. За шизофрению выступают внезапные, порой не поддающиеся объяснению перемены в жизни Мотовилова, стойкость и однообразие двигательных нарушений по типу «штампа» при относительно небольшой патогенности предшествующей вредности. С годами симптоматика становится более специфичной: отмечается переход от эктраверсии к интроверсии, нарастающим шизофреническим аутизмом с разрывом социальных связей («стал совершенно одиноким», по Нилусу), характерным для шизофрении снижением психической активности («супруге после замужества пришлось взяться за управление хозяйством и имениями»), эмоциональным обеднением: как ещё назвать состояние после угасшей бури страстей и эмоций? Читая докладные письма, записки Мотовилова, приходится концентрировать внимание, вникая в растекающиеся по древу мысли, преодолевая так называемое шизофреническое резонёрство. А как озвучивать математические знаки в стихире императору от 1866 года, свойственные шизофреническому стихосложению ? В последние годы жизни Мотовилова «то, что люди называли в нём странностями, увеличивалось всё более и более»: у подавляющего большинства очевидцев «барин в красной шубке» вызывал смех. К сожалению, шизофренический дефект вызывает разные, порой полярные эмоции и сегодня.
В соответствии с нынешней классификацией болезней диагноз Николая Александровича Мотовилова будет звучать так: шизофрения вялотекущая, малопрогредиентная, со стойкими истероформными расстройствами, нарастающими изменениями в эмоционально-волевой сфере и мышлении. Для историков обозначена новая почва для деятельности. Психиатр вздохнёт: «Жил бы Николай Александрович в наше время, при правильной психиатрической помощи удалось бы защитить его от изъянов в психической сфере, сохранить адаптивные возможности, избавить от ярлыков помешательства»... А впрочем, хорошо, что жил Николай Александрович в своё время: не будь болезни, получили бы мы из уст совершенно другого Мотовилова сведений о жизни великого старца, пусть и требующих приведения к исторической точности? Ещё раз повторюсь, что необходимо защищать страдающего душевным недугом человека, пытаться разглядеть в страдающей под болезненным гнетом душе красоту253.