Мир нарциссической жертвы. Отношения в контексте современного невроза

Когда родители развелись – жизнь стала тяжелее, но понятнее. Мама работала, я помогала ей по дому и с братом. Это была большая нагрузка, как я теперь понимаю, слишком большая для маленькой девочки, но протестовать у меня мысли не возникало. Жаль, что страдала учеба: я плохо спала и часто болела, мне было сложно сосредоточиться на том, что говорили в школе, я очень боялась плохих оценок, потому что мама злилась на меня. Эти ее побои сильно подпортили мне жизнь, долгие годы я жила в страхе совершить ошибку, этот страх не давал мне возможности выбирать для себя что-то хорошее. У брата почти то же самое – его мать била тоже, и он тоже плохо учился и хулиганил. Сейчас он пьет, а мама за ним ухаживает. Ну и ладно, это уже их жизнь, а не моя. Пусть будут вместе так, как хотят.
Я поступила в университет из разряда „куда проще попасть“, на дефектолога. Университет оказался в другом городе, далеко от мамы и брата, и мне стало легче учиться. Я думала, это потому, что университет плохой и там маленькая учебная нагрузка, и только намного позже начала понимать, что с нагрузкой все было в порядке, просто я смогла наконец начать нормально учиться. В этом своем страхе, что у меня не получится, я все свое время занималась учебой и закончила с красным дипломом. Домой возвращаться не стала: мне предложили место в аспирантуре с общежитием, я согласилась. Там же познакомилась с мужем. Мне было очень одиноко, подруг не было, потому что я всегда была в учебе. Я сейчас понимаю, что эта семья стала для меня спасением от одиночества. Он всегда был хорошим человеком, мой муж, и всегда поддерживал меня в меру своих способностей. Дочь у нас тоже замечательная.
Мы переехали из общежития в собственную квартиру, и жизнь стала налаживаться, но вот тут я столкнулась со своей неуверенностью в полной мере. Я не понимала, что мне не нравится ни моя профессия, ни наука в целом. Я пыталась выбрать, чем мне заниматься, наукой или практикой, при том что в целом не имела интереса ни к дефектологии, ни к педагогике. Моя неуверенность не давала мне понять, чем же я хочу заниматься на самом деле. Бросить педагогику было очень страшно. Уйти в никуда – тем более.
Я попросила у мужа, чтобы он дал мне немножко работы в своем бизнесе. Он из аспирантуры ушел сразу, когда появилась возможность зарабатывать деньги. Он занимается мебельным производством, и я понемногу начала ездить с ним на встречи, участвовать в решениях, что-то предлагать. Оказалось, что у меня бывают неплохие идеи, особенно в том, что касается дизайна. Сейчас я получаю второе высшее, это сложно, потому что я никогда в жизни не занималась рисованием, а учусь на дизайнера, но это самое интересное из всего, чем я занималась. Я чувствую себя намного более счастливой».
Нарушения адаптации
Другой круг симптомов связан с нарушением возможности гибко и адаптивно строить отношения с миром. К нему относятся нарушения привязанности, искажение самовосприятия в сторону собственной ненормальности, невозможность гибко адаптироваться к меняющейся среде.
Вернемся к метафоре стола с рабочими инструментами, которые человеку с диссоциацией оказываются недоступны. Большинство требующихся от нас во взрослой жизни дел предполагает сочетание инструментов. Например, работа: даже простая работа требует большого количества навыков психических – умения выдерживать напряжение, адекватно воспринимать течение времени, налаживать и сохранять хотя бы минимальные социальные контакты, распоряжаться деньгами, регулировать тревогу, заботиться о границах. Чем сложнее профессиональная деятельность – тем больше навыков она требует. Часто трудности травматика в работе связаны именно с недоступностью части личностных навыков.

Игорь, который работает слесарем, много раз задумывался о смене профессии. Ему хочется больше зарабатывать, общаться с людьми с более высокими интеллектуальными и духовными потребностями, в конце концов, хочется заниматься творчеством. Игорь для себя пишет фантастику и монтирует видео, вырезает по дереву, учится рисовать. К работе он эти потребности приложить не может.
Игорь – травматик с историей изнасилования. В детстве и юношестве его основной защитой стала идея о том, что он должен быть человеком, лишенным недостатков, и все происходящее его просто не должно задевать. Так как он сосредоточился на своем внутреннем мире, то с внешним миром не особенно контактировал. Чтобы выжить и сохранить рассудок в том ужасе, который с ним случился (и продолжался какое-то время), он жестко ограничил свой интерес к взаимодействию с другими людьми. На сегодняшний день он их так же боится и не выносит, как и в детстве.
Для профессиональной реализации его творческих способностей нужны контакты с людьми – профильное образование, взаимодействие с «живыми» или виртуальными заказчиками. У Игоря нет на это ни навыков, ни энергии. Он совсем не переносит агрессии и критики, с большим трудом заботится о своих интересах, склонен к паранойе и застреванию. Любое действие, которое он планирует для улучшения своего достатка и повышения профессионального качества жизни, сталкивается со множеством внутренних реакций, имеющих отношение к его травме.
Например, когда ему предлагают перейти на работу в другую компанию, с более высоким доходом, Игорь сначала думает несколько месяцев, а потом отказывается. Эти несколько месяцев он проводит в аду сомнений. С одной стороны, думает он, это деньги, но с другой стороны, это снова начинать свой путь в компании, а в старой, в которой он работает уже несколько лет, ему могут предложить более высокую должность, если его начальник вдруг решит уйти. С третьей стороны, он же всегда хотел заниматься творчеством, и согласиться на эту новую работу внутренне означает потерпеть поражение в его планах и как бы смириться с тем, что он всю жизнь будет слесарем. С четвертой стороны, есть какая-то темная история, в которой на него могут повесить ответственность за поломку на работе, которая может быть чревата штрафом или даже уголовной ответственностью, и Игорь боится, что если он уйдет и перестанет этот процесс контролировать, то все повесят именно на него как на отступника и предателя. Есть и пятая сторона, и шестая, и Игорь тянет время до тех пор, пока его категорично не ставят перед выбором, – и тогда, среагировав на чужой агрессивный посыл, он отказывается.
Это не исключительная ситуация, Игорь так и живет. В терапии он то идеализирует терапевта, чтобы избежать связанных со мной сложных чувств, то проецирует на меня отвергающие фигуры и впадает в токсический стыд. Он избегает ясных посланий, истории рассказывает путано, намеками, редко отпускает контроль и позволяет произойти чему-то новому. Он скорее ориентируется на книги, статьи, лекции, в которых он может использовать свой интеллектуальный потенциал, не связываясь с эмоциональным риском. Однажды я спрашиваю, что бы он почувствовал, если бы мы оказались в одном пространстве (мы работаем в скайпе). Он порывисто обнимает монитор.
Это прорыв, прогресс, который можно разворачивать дальше, – и мы начинаем говорить о его простых потребностях в улыбке, в поддержке, в том, чтобы не быть таким одиноким. Постепенно он учится навыкам, которые позволяют эти потребности удовлетворить. Его идея сверхчеловека корректируется, он постепенно принимает свои ограничения и учится заботиться о себе как об обычном живом существе. Эти навыки помогают ему и в повседневной работе: он лучше воспринимает реальность, меньше проецирует, способен проявлять больше спонтанности и лучше заботиться о своих границах. Паранойя ослабевает. Он еще не способен дать себе право заниматься тем, чем он на самом деле хочет, но уже может справляться со многими вещами, которые ему в этой деятельности потребуются. Свой долгий путь он начинает с маленьких шагов.