Глядя в бездну. Заметки нейропсихиатра о душевных расстройствах

– Как она вам сегодня? – нейтральным тоном спросил я.
– Насколько можно ожидать при таких обстоятельствах.
Чарльз спросил, каков наш рабочий диагноз. Я прошелся по всему списку – тому самому, на основании которого предыдущий психиатр порекомендовал электрошоковую терапию, – и пояснил, что мы уже все перепробовали, в том числе внутримышечные инъекции бензодиазепина (метод лечения, показанный при кататонии), антидепрессанты, самую разную физиотерапию, всячески пытались заручиться доверием Эммы – но все напрасно.
Я сказал, что рад, что мы не упустили какого-то неврологического расстройства, которое могло за этим стоять. Эмма осознает, что происходит вокруг, и способна совершать произвольные действия, однако изо всех сил пытается это скрыть. Зачем? Это знает только она.
– Так вы считаете, она притворяется?!
– Нет, этого я не говорил. Я думаю, она страдает тяжелым психическим расстройством и поэтому оказалась в таком состоянии, но не считаю, что она физически неспособна разговаривать. Кстати, не стоит рассматривать все так дуалистично, это нецелесообразно. Тело и разум, несомненно, едины и неразделимы.
– Значит, вы предлагаете вывести ее из этого состояния электрошоком.
Я не стал придираться к словам.
– При всем вашем опыте и философских познаниях, – продолжил Чарльз, – приходилось ли вам иметь дело с больными в таком состоянии, как Эмма?
– В точно таком же — нет, но…
– Просто удивительно, с какой легкостью вы готовы превратить ее в подопытного кролика! – Чарльз побагровел. – Откуда вы знаете, что ей не станет хуже?
– Хуже?! Куда уж хуже! Она лежит в одной палате с больными в устойчивом вегетативном состоянии, с людьми, у которых необратимо поражен мозг, и очень похожа на них. И да, я видел больных в депрессивном ступоре и кататонии, которые после электрошоковой терапии “просыпались” и полностью выздоравливали. Разве мы не должны дать Эмме такую возможность?
– Думаете, я не желаю дочери самого хорошего, после всего, что мы пережили? Да как вы смеете!
Он ослабил воротничок. Я увидел шрам на шее – там, где удалили лимфоузел, когда у Чарльза была лимфома. Мне стало совестно.
Чарльз овладел собой.
– Кому, как не вам, следует понимать, что стресс очень вреден и способен оказывать на организм физическое воздействие.
Я кивнул: хорошо, что мы хоть в чем-то согласны.
– Несомненно, вы знаете, что вирусы могут затаиться в нервной системе и пробудиться при стрессе – как herpes simplex, который вызывает лихорадку на губах, и вирус ветрянки у детей, который при ослаблении иммунной системы возвращается и вызывает опоясывающий лишай.
– Конечно, но я не уверен, что это имеет отношение…
– У Эммы был мононуклеоз, а его вызывает вирус Эпштейна – Барр… Это ведь тоже герпес, если я не ошибаюсь. Откуда вы знаете, что не он вызвал ее состояние?
Значит, вот какова его теория.
– Вижу, вы основательно изучили интернет. Смею заверить вас, что наше всестороннее обследование выявило бы любую вирусную инфекцию…
– Неужели вы считаете, будто представители вашей профессии знают все о вирусных инфекциях и мозге?
– Разумеется, нет, но…
– Пожалуйста, не надо разговаривать со мной покровительственным тоном.
– Уверяю вас, если бы это был вопрос инфекции или нарушения иммунитета, мы бы это выявили. Послушайте, если бы это было что-то, что можно нагуглить, неужели вы считаете, что мы не сумели бы это сделать? Диагноз Эмме пытался поставить не только я, но и еще несколько умных, вдумчивых врачей. Так или иначе, даже если бы это была какая-то неизвестная науке разновидность энцефалита, которая почему-то не видна при сканировании и анализе спинномозговой жидкости и не влияет на энцефалограмму, как это объясняет, что у Эммы иногда проявляются признаки сознания, особенно если ее не просят прямо их проявить? Вы, несомненно, и сами видели. Это указывает на какое-то иное расстройство, которое…
– Все в голове? Давайте я расскажу вам, что видел своими глазами в ту ночь, когда у Эммы случился припадок и она попала в больницу. Ее сразу увезли на каталке в реанимационный бокс. Я был в ужасе. Я думал… да, я думал, что потеряю ее. Эмма перекатывалась с боку на бок. То и дело движения становились чаще, у нее напрягались руки, она молотила кулаками по матрасу – справа, слева, вверх, вниз. Движения стихали на минуту-другую, а потом снова усиливались. Ей дали кислород, чтобы дышать. Прибежал реаниматолог со шприцем наготове. Он надел ей на левую руку жгут на липучке, затянул и стал искать вену. Эмму всю колотило, но она протянула правую руку и сорвала жгут, после чего ее затрясло еще сильнее. Знаете, что сказал врач? “Ах, вот в какие игры мы будем играть!” Игры! Он отступил на шаг и мерзко вытаращился на нее. А потом снял с нее кислородную маску. Эмма часто моргала, мотала головой в стороны. Врач взял ее за подбородок, чтобы она не двигалась. Она открыла глаза и посмотрела на него. Кто-то подал ему фонарик, и он посветил ей в глаза – и нагнулся к ней близко-близко. Она ударила по фонарику. И тут он: “Ладно тебе, Эмма. У тебя не эпилептический припадок. Я знаю, что ты меня слышишь. Мне надо, чтобы ты взяла себя в руки! Сейчас же!” Она понемногу успокаивалась – крутила ногами, как на велосипеде, но руки были неподвижны. “Так-то лучше”, – сказал он самодовольно. Прошло несколько минут. Я понимал, что она так и не пришла в себя, – и тут она пронзительно закричала и снова начала биться на матрасе. Тогда врач всплеснул руками и как рявкнет: “Ну все, зовите психов!” – а потом развернулся и вышел, хлопнув дверью. А припадок у нее так и продолжался до утра.
– Какой ужас, – сказал я, отметив про себя, что в его описании были перечислены все характерные признаки неэпилептического приступа, или диссоциативных судорог.
– Никто не объяснял мне, что происходит, вообще никто ничего не объяснял. Медсестры были добрые, они сумели дать ей несколько глотков воды и твердили, что все пройдет. После этого она разучилась глотать и говорить. Мы ждали несколько часов. Я спросил у дежурной медсестры, что происходит, и она сказала, что Эмму оставят до утра, но мне нужно подождать. “У нас тут много настоящих больных”, – сказала она. И что они сделали? Отправили ее в обычную палату и сделали ей горячий шоколад, а когда я сказал, что она не может глотать самостоятельно, мне ответили: если захочет пить, попьет. Тогда я и решил забрать ее домой.
Мне стало очень жалко Чарльза, теперь я понимал его точку зрения.
– Послушайте, с вами обошлись очень плохо, – сказал я ему. – Это непростительно. К сожалению, психические болезни стигматизируют, это глубоко укоренилось в обществе и касается даже врачей. Мы не знаем, почему Эмма в таком состоянии; несомненно, у нее самая настоящая болезнь, тяжелая и даже опасная для жизни, но, может быть, стоит считать, что проблема в программном обеспечении, а не в “железе”.
Это Чарльза не убедило.