Машина лорда Келвина

Далеко не сразу Сент-Иву удалось определить, что не так. Инструменты, как и прежде, разбросаны, как попало… И наконец — вот оно: надпись мелом на стене. Послание «от себя себе» выглядело иначе. Размашисто и четко на стене было выведено: «Гончие — 6, Росомахи — 2».
    
СОВЕТ МИССИС ЛЭНГЛИ
Задерживаться надолго было слишком рискованно. Сент-Ив с превеликим удовольствием выспался бы, поел и посидел в рабочем кабинете, бездумно глядя в стену, но доставленный из будущего говяжий бульон не давал расслабиться. Да и время не позволяло — тот самый ресурс, которого, по идее, у него предостаточно. Оно прозрачно намекало, что обойдется и без Сент-Ива: оно шло себе дальше, громоздя на его пути трудности, создавая препятствия и меняя абсолютно все. Никогда прежде Сент-Ив не ощущал столь остро неумолимого тиканья часов.
Он проник в дом привычным способом — через окно кабинета, опустил в кошелек двадцать фунтов серебром и, даже не дав себе труда окинуть комнату прощальным взглядом, добежал до башни, забрался в машину и устремился в Лаймхаус середины века.
Сент-Ив прибыл туда на неделю ранее, чем в прошлый раз, посчитав, что болезнь еще не успеет всерьез подточить силы мальчика. Время перевалило за полночь; глядя на панораму Пеннифилдс, Сент-Ив не заметил особых отличий. Тумана, правда, не было и в помине, а высоко в небе стояла луна, но прежняя старуха все так и сидела на крыльце, покуривая трубку и сторожа кучу сваленного у лавки бесполезного хлама. Улицы вновь оказались полны моряков: одни направлялись в бордели, другие возвращались оттуда. Ночь, раскинувшаяся над Лаймхаусом, кипела жизнью, с равнодушием взирая на маленькую трагедию, которая разыгрывалась в отдельно взятой мансарде.
Он потянул на себя оконную створку, осторожно спустил ногу и поставил банку у стены, в тени подоконника. Ребенок так и спал на полу — правда, не под самым окном. Он лежал на спине, натянув до подбородка рваное одеяло, и тяжело дышал: несомненно, болезнь уже коснулась его. Кроме спящего мальчика, в комнате никого не было.
— Проклятье, — прошипел Сент-Ив. Ему необходимо переговорить с матерью. Невозможно же мотаться туда-сюда, чтобы дважды в день давать ребенку говяжий бульон. Что делать? Видимо, придется вернуться в батискаф, подкрутить диск настройки и прибыть сюда тремя часами позднее или днем ранее. Как это, однако, утомляет! Впрочем, раз уж он здесь, стоит дать больному выпить настоя. Надо же когда-то начать, так почему бы не сейчас? Уповать на будущее чересчур опасно. Уж лучше синица в руках, чем…
Неожиданно за дверью раздался громкий, визгливый женский смех, низкий мужской голос пробормотал что-то, и смех повторился вновь. В замочной скважине скрежетнул ключ, и Сент-Ив рванулся к окну, надеясь выскочить на крышу прежде, чем его обнаружат. Но не успел он сделать и двух шагов, как дверь распахнулась, и Сент-Ив повернулся к двери с миной крайнего неудовольствия на лице, свойственной чиновникам в общении с простолюдинами. Немного поднажать — и он выкрутится. Нужно всего-навсего изобразить… но кого же? Ничего, пока сойдет и надменный взгляд. Какая все-таки удача, что он выбрит и подстрижен!
В проеме двери стояла женщина — должно быть, мать ребенка. Она была молода и выглядела бы, пожалуй, даже привлекательной, если бы не ожесточенное выражение, застывшее на миловидном личике, и исходившее от нее общее ощущение какой-то запущенности. Женщина была под хмельком и стояла, покачиваясь, как молодое деревце под порывами ветра, в замешательстве глядя на Сент-Ива. Быстро трезвея, она обвела комнату взглядом, точно пыталась убедиться, что не отперла по ошибке чужую дверь. А потом рассердилась.
— Что вы здесь делаете? — вопросила женщина.
Вошедший с нею мужчина, выглядывавший из-за ее плеча, тупо воззрился на Сент-Ива, потом стушевался и шагнул назад. Этот субъект был в стельку пьян — намного сильнее ее самой.
— Кто это? — кивнул на пьяного Сент-Ив, вложив в этот вопрос все презрение, на которое был способен, словно ответ имел какое-то значение. В тот же миг мужчина развернулся, выскочил в коридор и побежал к лестнице. Дробный стук шагов по ступеням, хлопок наружной двери, — и все смолкло.
— Плакали мои полкроны, — ровным голосом протянула женщина. — Я не какая-то попрошайка. Если вас подослал хозяин жилья, передайте ему, что я всегда плачу вовремя. На улицах будет вполовину меньше побирушек, если типы вроде него прекратят обирать нас дочиста.
— Я здесь не за этим, голубушка, — покачал головою Сент-Ив, дивясь тому, что эта женщина изъясняется таким правильным языком. И сразу поправил себя: она ведь была женой известного или, во всяком случае, уважаемого в научных кругах биолога. Эта мысль его опечалила. Низко же ей пришлось пасть! В ней и сейчас можно было разглядеть юную сельчанку, без памяти влюбившуюся в человека, которым она восхищалась. Ныне она продает свои ласки, прозябая в дрянном съемном жилье.
Женщина не отходила от двери, — видимо, в ожидании объяснений, — и Сент-Ив, к стыду своему, внезапно понял: в ее сердце еще теплится надежда… на что? Что она, в конечном счете, не упустит свои полкроны? И отлично понимает, что Сент-Ив не принадлежит к типичным обитателям Вест-Энда. Перед нею — не очередной матрос, что шатается по Пеннифилдс перед выходом в море.
— Я врач, мэм.
— Вот как? — Она все же вошла в комнату, прикрыла за собою дверь. — А у вас, случаем, не найдется глоточка джина? Врач, говорите? Нет лучшего врача, чем бренди.
Женщина лукаво улыбнулась, явно заигрывая, но это слабое движение губ так обезобразило ее лицо, что Сент-Иву стало ясно: она изначально не создана для подобных театральных сцен. Ее голос звучал безжизненно, а глаза, казалось, смотрели только в пустоту. Та сельская девушка, которая когда-то влюбилась в ученого и которую Сент-Ив все еще различал в ней, исчезала прямо у него на глазах. Однажды наступит день, когда джин и продажная жизнь на улицах Лаймхауса вытравят ее совершенно.
— Боюсь, у меня нет с собой бренди. И джина нет. Зато я принес эту банку говяжьего бульона…
Сент-Ив повернулся, чтобы указать на банку в тени под окном.
— Что? — с сомнением переспросила она, словно не расслышала его слов — или, лучше сказать, словно не поверила своим ушам.
— Говяжий бульон. Проще говоря, лекарство для ребенка. — Сент-Ив указал подбородком на спящего мальчика, который успел перевернуться на живот и теперь спал, упершись щекой в пол. — Ваш сын не здоров.
Женщина бросила на сына короткий косой взгляд.
— Не настолько, чтобы поить его какой-то дрянью.
— Все гораздо серьезнее, чем вы полагаете. Если не помочь ему сейчас, через две недели он умрет.
— Да кто вы, черт возьми, такой? — повысила голос женщина, захлопнула наконец дверь и разожгла стоявшую на буфете лампу. Комната озарилась желтым светом, и к темному пятну на потолке поднялся завиток грязно-серого дыма. — С какой стати ему умирать?
— Ваш муж был моим другом, — ответил Сент-Ив, которого посетило вдруг вдохновение. — Я обещал ему, что буду время от времени навещать мальчика. Я приходил уже трижды, стучал, но никто не отзывался, и на сей раз я просто влез в окно. Я врач, мэм, и говорю вам как врач: этот ребенок может погибнуть.