Три степени свободы (СИ)

— Чем я вам обязан, господин Тай? — как ни в чем не бывало перекладывает какие-то бумаги, и после сцепляет пальцы между собой, отстраняется от меня от ситуации в целом. — Это имя вам ведь привычнее? — и его улыбка ничуть не ласковее.
— Почему же? — обвожу мимолетным взором его кабинет. — Тилла привычнее… помните, я сидел у ваших ног, здесь же, запечатывая письма?
— Смутно, — отмахивается от прошлого, — да и к чему? Кто вы теперь Тай? Кем вы стали? — и направляет оценивающий и невероятно беспристрастный взгляд: — Расскажите мне, поведайте.
И есть в этом равнодушии что-то колкое, едкое, что-то так стращающее, что только молчать и могу.
— Молчите… уверен, вы с некоторых пор многое делаете молча. Так удобно, да? — искусственный смех, откидывается на спинку стула, ощущая полную свободу вероятно. — Господин Тай, каким образом от лестного зверя дойти до … — заминка и еще более искусственный, громкий смех. — Боже, Орден Истины, что он несет кроме инквизиции? Вы хоть что-нибудь еще умеете делать кроме как убивать, господин Тай?
— Высаживать деревья.
Шутка по достоинству не оценивается, повисает загробная тишина и, выждав холодную минуту, господин Ореванара взмахивает кистью, давая застывшим побледневшим слугам знак убраться подальше. Те с радостью уносятся прочь, прикрывая дверь.
— Я ведаю ваше прошлое лучше других, — господин поднимается и чуть наклоняется, чтобы достать что-то из верхнего ящика стола. — Я видел вас глупым грязным зверем, ревущим и надеющимся на жизнь, до сих пор не могу простить своего малодушия в тот далекий день. Но все уже произошло, и как бы жаль принца Нелеллу не было, приходится иметь с этим дело. С вами дело, Тай, — в его руке письмо, которое даже зачитывать не нужно, произносит по памяти: — «Я за вами приду, Ваш Т.» К чему это, господин Ордена Истины?
Прожигает стыд, яркий, распыляющий и сам понимаю, что стыдиться нелепо и нечего, и от этого смешно и по-прежнему стыдно. Словно щенка тыкнули в собственную непотребность, вывернули самое грязное, выставили то, что должно быть тайной и проходить едва читающимся мотивом явных поступков. Все должно протекать под вуалью… все самые темные воды… Стыдно, все еще стыдно, и инстинктивно опускаю взгляд.
— Я…
Почему до этого не боялся ничего, не сомневался ни перед чем, а сейчас просто озвучить не могу? Почему? Почему все происходит иначе, чем воображал за время пути сюда, и за холодные, и за пламенные ночи?
— Потому, что это правда, — наконец возвращаю какую-то твердость, — я пришел за вами.
Насколько много стоило сказать, а господин просто смеется, громко, несколько поддельно, специально для меня. Неужели там в душе ему также смешно?
— Вы мой, вы еще не понимаете, или понимаете, но отрицаете, но вы мой, вы станете моим, от этого никуда не деться. Это ваша судьба, судьбу эту для вас сотворил я и…
— Тилла, — господин отходит к окну, поворачивается и окатывает ледяной водой, ясно давая понять - кто Он и кто я, и на каком дне мне следует оставить свои несбыточные мечты. — Жалкий, грязный Тилла, ты всегда был зверем, им и остался. Загляни в себя, твои внутренности черны, твоя голова больна. У тебя было столько месяцев, чтобы очиститься, покаяться в грешности, хотя бы немного вылечиться до суда человеческого. Ты мог поработать над собой, привести нутро в человекоподобный вид, постараться измениться, но ты выбрал путь мерзости и разврата. Демоны разворовали твою душу, наполнили тело и мысли отвратительнейшей субстанцией, скверной, ты укоренился быть зверем и зверем подохнешь, — задирает подбородок и еще более высокомерно добавляет: — И ни в чистоте и праведности, ни в безнравственности у тебя нет права на меня, никогда.
— Вы мой…
— Да? — насмешка. — Тогда хоть дотронься до меня.
Вот он близко, вот мы одни. Несколько шагов к нему что делаю и замираю, не дыша. Стоит только протянуть руку и пальцами коснусь чужого плеча, а если выше, то гладкой шеи, шелковистой щеки… но почему же рука не вытягивается вперед? Почему окаменел?
 
— Видишь? Твое тело понимает, хоть твое тело понимает, что нельзя.
Потому что я слуга, а он господин, я грязь, а он белый цвет, потому что он недосягаем. Сердце пронзает резкая боль, неужели всего через что я прошел недостаточно? Что могу еще сделать?
— Я приехал за вами, — старательно скрываю собственную слабость. — Вы обязаны принять это. Не принимайте меня, но мое положение…
— Я Главный Советник Короля.
— И Король в опале, — отхожу от него, становясь вполоборота, словно разговариваю не с ним. — Правит Фавн, правлю я…
В этот раз получаю его улыбку, печальную, грустную улыбку, не для меня.
— Да? Так, Тилла? — улыбка все не сходит с его губ. — И что же теперь?
Что же? Мое желание запереть его в собственном доме, вдали от всех, и каждый день наслаждаться единением с ним, любовью, телом, совместным существованием в этом мире. Только боюсь, господин не согласится, только боюсь… даже озвучить боюсь. Испытываю стеснение за себя.
— Ореванара… — и снова впадаю в стыд от собственной смелости. — Господин… — смущение, — Каллис… вы, ты… Демерия не разрешает вам оставаться здесь, вы обязаны поехать в замок. Потому что вы все еще главный советник.
Вот кто я перед ним. Замялся, отчаялся, практически попросил, видел бы меня сейчас Нелеллу, вот бы потешился. Тот, кто может законно свернуть шею в один момент, неуверенно бормочет перед по сути пустой фигурой. Но что могу сделать? В ловушке собственных эмоций, в ловушке… как и подобает грязному и мерзкому зверю.
— Но это послание звучало по-другому, будто вы, господин Тай, имеете что-то персонально ко мне. Будто это ваше волеизъявление, чтобы … — Господин доламывает меня, призывая сдаться и прерывая, сдаюсь:
— Простите за мое грубое письмо, я был не так воспринят.
Возможно ли еще ниже пасть перед кем-то? Полная капитуляция, провал, яма. Хочется свернуться клубочком и зареветь на чужих коленях, на коленях истинного господина…
  *
Что будет с домом? Выдержат ли стены моего отсутствия, не прогниют ли? На сколько покидаю дом, вернулись ли вообще? Из лап зверя вырываться очень непросто, как подозреваю, хотя угождаю так в первый раз.
Тилла… рассматриваю внимательно его взрослое лицо, волевой подбородок, упрямство и дикий огонь в глазах, эти неуложенные волосы… Ну чистое зверье, от такого надо держаться подальше, но приходиться ехать рядом, в одном экипаже. Я, зверь и Эллин (единственный слуга, которого с собой забираю). Эллин не смеет поднять взгляд и посмотреть на изменившегося, ставшего «важным» Тиллу, словно робеет и боится.
— После знакомством с так называемым Фавном, я могу вернуться домой? — спрашиваю как только мы трогаемся с места, как только колеса приходят в движение двумя запряженными лошадьми. Спрашиваю, чтобы избежать соблазна посмотреть в окно на самое родное, что есть.
— Нет, я вам не разрешу, — отвечает будто само собой разумеется.
Я вам не разрешу, кого возомнил из себя зверь?
— Как ты убил Нелеллу? — интересуюсь уже из праздного любопытства. — И почему?
— Почему? — грустный смех и Тилла прикрывает глаза, вероятно погружаясь в прошлое на несколько секунд. — Вы понятия не имеете в самом деле — куда продали меня? Кому? Днем тоска, ночью тошно. То, что он творил с моим телом, с моей волей, до сих пор настигает в кошмарах, и кажется, веткой будет прорастать всю жизнь.
— А что же ты хочешь сделать со мной?
Вопрос остается риторическим. Тилла уводит взгляд в окно, и мне тоже с ним разговаривать не хочется.
========== Глава 2. С чего надо начинать ==========
 
С одной стороны замок уходит в небо, с другой — зарывается в землю, погружаясь в нее многочисленными лестницами. Зубчатый, он, вероятно, свежепостроенный, иначе не объяснить, почему никогда об этой «Звезда Демерии» никогда и слова не прозвучало. Окна маленькие, округленные, проходы между башнями узкие, длинные.
— Звезда Демерии? — переспрашиваю, не отводя взгляда от замка, не переставая оценивать.