Русский

Соломона больше не было рядом. При первых признаках неприятностей он скрылся среди припаркованных на обочине машин.
— Руки вверх, ковбой! — крикнул один из людей в очках, затем для пущей ясности повторил приказ по-арабски.
Дима неловким движением выхватил свой кольт, прицелился, спустил курок, промахнулся, прицелился снова — и механизм заело. Через мгновение пистолет вылетел у него из пальцев, хлынула кровь. Янки прострелил ему руку. Дима бросился на землю; американцы подбежали к машине с другой стороны, открыли дверцы, вытащили семью Халаджи из «пежо» и увлекли его в лоно демократии. Дима мысленно проклинал Палева за его тупые, плохо спланированные операции, за вечную нехватку людей, оборудования, денег; проклинал кольт, лишнюю порцию водки, да и всю свою дерьмовую жизнь заодно.
Между стоявшими у тротуара «датсуном» и «мерседесом» что-то мелькнуло — это был Соломон. Пригнувшись, он выбирал удобную позицию для стрельбы. Выглянув из-под «пежо», Дима заметил, что один из американцев направляется к нему — закончить работу. Здоровой правой рукой Дима кое-как вытащил «беретту» из левого кармана брюк и выстрелил американцу по ногам, почти не целясь.
Захлопали дверцы, американцы вернулись к своим машинам.
— Семья в машине. Уходим. Быстро!
«Лучше мертвый ядерщик, чем ядерщик в лапах у американцев». Дима не передавал эти слова Соломону. В этом не было нужды. Соломон сам все прекрасно понимал. Пули «дум-дум», дети… Американец, в которого Дима все-таки не попал, обогнул машину: мощная челюсть, длинные усы с загнутыми вниз кончиками, зеркальные солнцезащитные очки.
— Красная сволочь.
Американец поднял свою «беретту М9», прицелился. Прогремел выстрел.
Американец рухнул на колени; на лбу у него образовалась зияющая дыра — это пуля, вошедшая ему в затылок, пробила череп насквозь. Губы его сложились в трубочку, как будто он собрался петь. Секунду он стоял на коленях, затем повалился на Диму, придавил его к земле, и содержимое его простреленного черепа потекло Диме на лицо.
С той стороны, где засел Соломон, раздались новые выстрелы. Затем ругань, пронзительные вопли.
— …отсюда к чертовой матери, быстро!
Хлопнула дверца, взвизгнули шины — и наступила тишина.
Соломон оттащил в сторону труп, вытер Диме лицо поддельной американской футболкой.
Дима смог вздохнуть свободно.
— Ты попал в Халаджи? Они его не забрали?
Соломон медленно покачал головой.
— Почему?
Тот ткнул носком ботинка в труп американца.
— У меня был выбор: пристрелить либо Халаджи, либо этого.
Дима помолчал пару секунд; смысл слов Соломона не сразу дошел до него.
— Ты спас мне жизнь.
Юноша не ответил, лишь презрительно, угрюмо взглянул на него. В конце концов кивнул:
— Да. Я провалил операцию.
 1 
  
 Москва, 2014 
Дима открыл глаза; прошло несколько секунд, прежде чем он вспомнил, где находится и зачем он здесь. Ему сказали, что позвонить могут в любую минуту. Четвертый час ночи. Голос у Булганова был хриплым от усталости. Он сообщил время и место. Начал было объяснять, как доехать, но Дима оборвал его:
— Я знаю, где это.
— Просто сделай все как надо, ясно?
— Я всегда делаю все как надо. Поэтому ты меня и нанял.
Половина пятого утра; идиотское время для обмена чемодана денег на девчонку, но здесь решал не он.
«И запомни: ты только курьер», — говорил ему Булганов, стараясь сглотнуть ком в горле и подавить ярость.
Дима позвонил Кроллю, дал ему двадцать минут. Принял ледяной душ — заставлял себя стоять под струями воды, пока не проснулся окончательно. Вытерся, высушил волосы, оделся, выпил банку «Ред Булл». Завтрак подождет. В последний раз проверил чемодан. Деньги выглядели заманчиво: американские доллары, пять миллионов. Цены на дочек олигархов растут. Булганов хотел подсунуть похитителям фальшивку, но Дима его отговорил: никаких фокусов, иначе сделка сорвется. Это были крохи по сравнению с состоянием этого человека, но он все равно пытался торговаться. Богатеи ужасно скупы, теперь Дима знал это, особенно старики, бывшие советские чинуши. Но чеченцы назначили свою цену и не собирались ее снижать. Получив по почте вырванный ноготь, Булганов сдался.
 
Дима надел стеганую куртку. Бронежилет ни к чему, он только мешает двигаться, и если уж тебя захотят убить, то будут целиться в голову. Он не взял ни огнестрельного оружия, ни ножей. В обмене главное — чтобы тебе доверяли.
Дима спустился вниз и сдал пластиковую карту-ключ. Хорошенькая брюнетка, сидевшая за стойкой, не улыбнувшись, бросила взгляд на чемодан:
— Далеко уезжаете?
— Надеюсь, что нет.
— Ждем вас снова, — равнодушно произнесла она.
Еще не рассвело; улица была пуста — виднелось только несколько сугробов. Дима любил Москву, укрытую первым снегом. Снег сглаживал острые углы, скрывал грязь и мусор, а иногда и валявшихся на земле пьяниц. Но сейчас был апрель, и обледеневшие остатки снега намертво примерзли к асфальту. Они напомнили Диме длинные, извилистые укрепления, которые их заставляли возводить в военном училище. Последние этажи высоких серых зданий исчезали в тумане. Наверное, зима все-таки еще не закончилась.
Из темноты появился потрепанный «БМВ», подскакивавший на ледяных кочках, тусклые огоньки фар покачивались. Автомобиль слегка занесло, когда он затормозил перед Димой. «БМВ» походил на чудовище Франкенштейна — как будто его создали из фрагментов других расчлененных машин.
Кролль, сидевший за рулем, ухмыльнулся:
— Я подумал, что эта тачка напомнит тебе о твоей потерянной молодости.
— О чем именно?
Дима не нуждался в напоминаниях. Как только у него выдавалась свободная минута, воспоминания о старых временах начинали осаждать его. Именно поэтому он изо всех сил старался сделать так, чтобы у него не было свободного времени. Кролль вышел из машины, открыл багажник и засунул туда чемодан, пока Дима устраивался на водительском сиденье. В машине пахло кислой капустой и табаком — «Тройкой». Кролля нельзя было соблазнить «Мальборо». Он предпочитал отечественные канцерогены. Дима покосился на свалку, устроенную на заднем сиденье: спальный мешок, коробки из-под фастфуда и «Калашников». Все самое необходимое в этой жизни.
Кролль, проскользнувший в машину, заметил выражение лица Димы.
— Ты что, живешь в этом ведре?
Кролль пожал плечами:
— Она меня выгнала.
— Опять? А я уж думал, что ты взялся за ум.
— Мои предки жили в юртах: видишь, качество жизни повышается.
Дима говорил, что это кровь монголов-кочевников мешала Кроллю наладить семейную жизнь, но оба они понимали, что дело тут в другом. Просто они привыкли жить беспокойно: слишком много повидали, слишком много убивали. В спецназе их готовили ко всему, но только не к нормальному существованию.
Дима кивнул в сторону заднего сиденья:
— Ты же знаешь, Катя — девушка привередливая. Если она это увидит, то еще, чего доброго, захочет остаться с террористами.
Он нажал на газ, машина взревела, немного побуксовала в снежной каше и тронулась.
Катю Булганову похитили среди бела дня, вытащив из сверкающего лимонного «мазерати». На этой машине не хватало только объявления большими буквами: «Мой папочка — олигарх! Хватайте меня, он заплатит вам выкуп!» Телохранитель получил пулю в висок, еще не успев понять, что происходит. Один прохожий рассказывал, что похитительницей была девчонка лет пятнадцати, размахивавшая «Калашниковым». Другой описывал двоих мужчин в черном. Вот вам и свидетели. Дима не слишком сочувствовал Кате и ее отцу. Но Булганов и не нуждался в сочувствии. Ему нужно было просто получить обратно свою дочь. Он хотел вернуть ее и отомстить: «Надо дать понять этой швали: меня наколоть невозможно. И кто сможет им это объяснить лучше, чем Дима Маяковский?»
 
Булганов тоже служил когда-то в спецназе; он был из того поколения, что долго ждало своего часа и при Ельцине во времена вседозволенности отправилось в свободное плавание, стараясь урвать кусок пожирнее. Дима их презирал, но еще сильнее презирал тех, кто пришел им на смену, — серых, незаметных бюрократов, следивших за каждым шагом подчиненных. Кущин, его последний босс, говорил: «Ты неверно разыграл свои карты, Дима. Нужно было проявлять больше терпения».