Стану смелой для тебя (СИ)

Поначалу Санту эти замечания забавляли, потому что в такие моменты она обычно о чём-то своём переживала, чувствовала сильный дискомфорт, и вот эта "холодная маска" лезла наружу неосознанно. Но люди неизменно связывали её с реакцией на себя. А ещё с несуществующим чувствовам собственного величия и недостойностью окружающих Санту людей. Часто это от неё отталкивало. Только самые близкие понимали, что в этом просто её защита. 
Санта ждала ответа мамы.
Понимала, что правильно будет отчитать, попросить больше никогда не лезть и написать в Веритас, что ждать её в понедельник не надо. Но сердце всё равно билось в бешенном темпе, а перед глазами мелькали картинки из её несбыточных профессиональных мечт.
Потому что Веритас – это величина. Потому что Чернов – это кумир. Только есть оговорка…
Первым Санта услышала тяжелый мамин вздох, потом быстрое, но уверенное:
– Я должна была это сделать, малыш. Ты заслуживаешь. И ты получишь…
– Мам… Заслуживают не так! Я не хочу, чтобы со мной возились из жалости…
Санта сказала правду, слышала, что мама цокнула языком.
– А кто тебе сказал про жалость? Тебе просто шанса не дают. Это нечестно, Сантуш. А Данила…
Елена только имя произнесла, а Санта тут же непроизвольно опустила взгляд, чтобы смотреть на руку и поднявшиеся дыбом волоски… Предательски выдающие с потрохами…
– Ты ведь помнишь, как отец им гордился. Он очень много ему дал, Санта. Поверь, Данила знает, как никто, насколько важна поддержка… И поверь, у него не настолько короткая память, чтобы…
Санта знала, что будет после «чтобы». Забыть всё добро Щетинского и их тоже забыть.
Так сделали почти все когда-то друзья. Партнеры. Товарищи. Должники.
Из широченного круга людей, заглядывавших Петру в рот при его жизни, после смерти слились без преувеличения сотни.
И речь не о том, что Елена или Санта требовали слишком многого. Они вообще ни от кого ничего не требовали. Но всё лицемерие этих людей сводилось к тому, что в День рождения Щетинского или в годовщину его смерти посторонние люди находили времени на то, чтобы написать пост о том, какая величина ушла и как много они не успели сделать вместе…
А позвонить Елене и спросить, ничего ли не нужно, – нет.
И особенно болезненно Санте было переживать тот факт, что Чернов – в числе этих людей. Он не кичился своей связью с Петром, которая была, пожалуй, куда более сильной, чем у других. Но со смертью отца он просто ушел из жизни оставленных им жены и дочери.
Ничего им не должен был, Санта это понимала… Но его безразличие всё равно делало ей больно.
Потому что к нему у Санты было особое отношение. Очень-очень особое…
По предплечьям снова пошла волна мурашек, Санта на секунду зажмурилась, чтобы вернуться в реальность, кашлянула несколько раз…
– У него такая же память, как у всех, мам. И ты не должна была… Я не хочу чувствовать себя обязанной… Чернову.
Произнести заветное «Данила» Санте было сложно. Правда она в жизни не обращалась к этому мужчине по имени. Она вообще к нему никак не обращалась. Обычно просто глотала язык и терялась. Выглядела, наверное, как недоразвитая дура… А он усмехался немного иронично, слегка искристо и говорил: «привет»…
Чернов просто проявлял дружелюбие к дочери начальника, а дочь… Наверное, действительно дура, раз ей хватило этих улыбок и тихих приветствий, чтобы влюбиться. И не хватило четырех лет, в которые он продемонстрировал лучше некуда: она ему не интересна как человек, чтобы успокоиться.
– Санта, – с тем, как голос младшей Щетинской уверенность терял, голос старшей становился всё более твердым. Иногда Елена тоже пыталась достать из закромов памяти тон и аргументы мужа. Очень редко. Но всегда умело. – Я уже позвонила Даниле. Данила уже сказал, что с радостью поможет тебе со стажировкой. Раз ты мне звонишь – тебе уже написали и наверное пригласили на собеседование…
– И задания отправили…
Санта перебила тихо, признаваясь на выдохе.
– Вот видишь… Тем более… А теперь подумай, как мы будем выглядеть, если после всего этого ты напишешь, что произошла ошибка и стажироваться в Веритас ты не хочешь… Ну это же глупость, Сантуш…
 
Под конец тон Елены снова стал нежным. А уверенность Санты в том, что она ни за что в жизни… Улетучилась.
– Сделай задания. Сходи на собеседование. Да хотя бы просто привет от меня передашь, скажешь, что я скучаю. На чай зову…
Лена попыталась перевести в шутку, а Санте стало откровенно неловко. Мама не знала, что этот человек значил для Санты в детстве и значит до сих пор. Никто не знал. 
– Я видела, ты его читаешь. Он тебе нравится. И отец говорил, что профессионал он хороший. Петя не промахнулся бы, малыш. А я хочу, чтобы тебя учили лучшие. Пожалуйста… Для меня…
Ответом младшей Щетинской снова был вздох. Тяжелый… И пораженный. И как с таким неумением стоять на своем она будет хоть кого-то представлять в судах? Да она же сольет любое дело…
Чтобы пресечь попытку удариться в самобичевание на взлете, Санта мотнула головой, задерживаясь на ростовом зеркале у кровати.
Она молодая. Она красивая. Она – выпускница престижного юрфака с почти полученным красным дипломом. Она заслуживает лучшего. Беда в одном: это нужно чувствовать, а не повторять для себя же. 
– Только больше никогда, мам…
Санта попыталась замаскировать свою капитуляцию под требованием.
– Конечно, Сантуш… – Елена с радостью подыграла, но по голосу было слышно: она чертовски довольна! Даже улыбается… Как-то заразительно. Настолько, что Санта чувствует, что руки начинают подрагивать от волнения и нетерпения, а губы растягиваются… – Больше ни в жизни! – И Елена клянется, а Санта понимает: это всё до первой необходимости дать дочке подобный новый пинок.
Которые, по идее, раздавать суждено было отцу, но его нет.
* * *
Проговорив с мамой ещё несколько минут, Санта скинула вызов, вернулась к кровати, опустилась на уголок, открыла Фейсбук…
Почувствовала, что уши немного краснеют. Ей стыдно, что мама настолько прозорливая. Ведь первый же пост в её ленте – «Черновский».
Только ей не просто «нравится» Чернов. Она немного его сталкерит. Читает все блоги и заметки. Следит за страничкой. Стесняется лайкать, но в душе лайкает всё. Мониторит дела на сайте судебной власти и новости на сайте "Веритаса", радуется победам фирмы, как своим… Она убеждает себя, что просто учится. Что влюблена в профессионализм. А на самом деле, в улыбку.
Но признаться в этом слишком сложно даже себе.
Ведь трусость. Портит. Жизнь.
Взяв себя в руки, Санта вернулась на почту, открыла письмо, напечатала:
«Добрый день!
Спасибо за возможность! Понедельник меня устроит, на какое время подойти?
С уважением, 
Санта Щетинская». 
И отправила, пока не успела снова слиться. 
  
Глава 3
 
Глава 3 
При подготовке к встрече с Черновым Санту бросало из крайности в крайность. Откровенно штормило.
Она сделала высланное проверочное задание в тот же вечер, а вот отправила практически в самый дедлайн. Потому что бесконечно перепроверяла, то и дело находя, что можно было бы улучшить. Где облегчить формулировку, где усилить аргументацию.
Она выбирала одежду тщательней, чем на любой из пережитых торжественных дней. Так, будто хоть кому-то есть разница, будет на ней белая, молочная или миндальная блузка.
Умом понимала, что её дотошность сейчас направлена не туда и вообще скорее вредит, чем помогает – выматывает нервы ещё до того, как появился повод, – но справиться с собой могла далеко не всегда.
Пусть не хотела, но прокручивала в голове возможный сценарий такой (не)желательной встречи. Иногда скатывалась к чему-то обидно-глупому в своем исполнении. Похожему на обвинения Чернова в том, что взял от её отца максимум, воспользовался им, а о них забыл. Сама же фыркала из-за того, как пафосно-бессмысленно звучало даже в голове. Закатывала глаза, чувствуя стыд и досаду, потому что действительно испытывала по отношению к мужчине обиду. Никому не нужную. Безосновательную. Глупую, в общем… Испытывает и не может её пережить.