Не будь дурой, детка! (СИ)

Большие мальчишки разожгли печь, а мелкие носились от поленницы к веранде, поднося отцу и дяде древесное топливо, устраивая негласное соревнование на скорость и выносливость. Мария и Даринка вместе резали овощи и зелень в салат. Катарина разносила бокалы, ставила на стол объёмные тарелки с хлебом, ароматным домашним сыром, крупными оливками и вялеными помидорами. Трещала, делая вокруг все красивым, сказочным и уютным, открытая печка. К вечеру стало холодать, и было принято решение мясо жарить не на печи, а принести мангал: уж очень не хотелось всем расставаться с невероятной огненной аурой и добрым теплом. У печки было жарко, а вот вдали от нее — довольно промозгло, и Даринке, в ее модной курточке, стало зябко. Она только повернулась в поисках тепла, а ее плечи уже накрывало что — то объемное, большое. Пушистое. Ромка как — то умудрился в перерывах между подкладыванием дров и нанизыванием мяса на шампуры сбегать в дом и принести ей огромную вязаную кофту, сладко пахнущую нежностью. Укрывая девушку, он задержал свои руки, обвивая Горянову в кокон, притягивая к себе. И так они стояли, пока суровый Данилкин взгляд не отправил Романа обратно к мангалу. Катарина и Мария, наблюдавшие эту картину со стороны, переглянулись и разом засмеялись.
— Строит тебя, Ром, свояк — то …
Но вот уже потянуло запахом готового мяса, и все заняли свои места за столом, только Елисейка, вопреки молчаливому взгляду отца, забрался не на приготовленный ему стул, а на колени к Горяновой, деловито расстегнул ее огромную кофту, уселся и также невозмутимо застегнул пуговицы этого вязаного монстра у себя на пузике, сладко приваливаясь спиной к Даринке.
— Все! Койми меня! Я у тебя в зивотике! — и на уговоры бабушки и мамы не реагировал, сообщая периодически утробным голосом: — Я никого не слысу! У меня есё усей нет!
— Елисей! У тебя сейчас реально ушей не станет! — чуть повысил голос Данила, и Елисейка в кофте обиженно засопел, высовываясь.
— Ну, пап…
— Данила, позвольте ему посидеть так, пожалуйста! — попросила Даринка.
Тот свел брови и сурово кивнул:
— Ладно. Не долго! Слышишь, Елисей.
Даринкино пузо энергично закивало.
За столом ели с аппетитом и разговаривали. Обо всем на свете. О книгах, о фильмах, о людях, о семье. Горянова с удивлением узнала, что у Роминой мамы в Италии шесть сестер, и Катарина среди них старшая. А эту огромную кофту вязала младшая среди сестер — Франческа, которая всегда вяжет что — то огромное, потому что сама ростом под два метра. Что Ромкины мать с отцом перебрались в Италию после смерти ее родителей и что сама Катарина приезжает раз в полгода в Россию, чтобы повидать дочерей и сына. Что под городом Бари у них плантация фруктовых садов. Что Даринку ждут в гости к следующему урожаю персиков и нектаринов и что ее угостят fico d’India — очень вкусными плодами кактуса. Что в семье есть еще одна сестра, но у нее серьезная презентация в Питере, и она приедет с мужем и детьми чуть позже.
Все это было настолько ошеломительным и невероятным, целый огромный Ромкин мир открылся Даринке — светлый, прекрасный, радостный, теплый. Мир, частью которого очень хотелось быть. В пузике давно спал, сладко посапывая, Елисейка, а теплая Ромкина рука нежно гладила горяновскую ладонь. И всюду плыла, обволакивая сидящих, искренняя любовь и настоящая забота. Самая большая драгоценность в этом мире. На память пришло чудесное четверостишие, которое Олька повесила у себя в офисе над боковинку шкафа у стола:
Когда устал и жить не хочется,
Полезно вспомнить в гневе белом,
Что есть такие дни и ночи,
Что жизнь оправдывают в целом.
«Да, — улыбаясь, подумала Горянова, — сегодня один из таких невероятно счастливых дней. И какое это счастье — просто жить!»
Но сумерки сгущались. Холодало. Догорали последние поленья. Пора было собираться в дом, а у Горяновой даже мысли не возникло, что вообще — то пора ехать в город, ну не оставаться же, в самом деле, здесь на еще одну ночь. Даринка попыталась встать, что оказалось невозможным — Елисейка сильно смещал центр тяжести, делая нехитрое занятие неисполнимым. Мария рассмеялась, наблюдая за безуспешными попытками Горяновой встать, и указала Даниле на Даринкино пузо.
 
— Сейчас заберу! — сказал тот жене.
Сладко сопящий Елисейка перекочевал на руки к отцу, и женщины стали убирать со стола. Даринка поискала глазами Романа, но тот, сорванный пять минут назад неожиданным настойчивым звонком, отсутствовал. Горянова с большим удовольствием вместе с Катариной и Марией приводили в порядок веранду — дружно, ловко, слаженно. Где — то внутри сердце замечало, как приветливо, душевно смотрела на нее Катарина, как открыто и правдиво улыбалась ей Мария, и как она сама совсем не чувствовала никакой преграды между собой и Ромиными близкими.
Шеф появился в дверях и минуту — две любовался ими. По — другому и не скажешь. И Горянова чувствовала его взгляд всей своей кожей, и этот взгляд волновал ее, заставляя сердце биться неровно и быстро.
Даринка понесла в дом последнюю тарелку, когда Роме снова позвонили. Он, уже занятый разбором стола, попросил:
— Дарин, принеси, пожалуйста, мой телефон, я его на кухне оставил.
— Угу! — кивнула Даринка и пошла в дом.
Звонок разрывался, требовал, кричал, разве что ногами не топал.
Горянова взяла его в руки, и дисплей снова ожил, вибрируя, бросая в пространство музыкальный крик и яркую надпись: Зайка.
Даринка была совсем не готова это увидеть. Совсем не готова. Только не сегодня… Где — то внизу живота скрутила мгновенная боль. Девушка задохнулась, пытаясь привести мысли в порядок. «Он ничего мне не обещал! Он ничего мне не обещал! Мы ведь не встречаемся!» — билась в мозгу, пытаясь прорваться к душе, спасительная, охлаждающая мысль. Но боль, боль была слишком сильной. Слишком осязаемой. Потому что надежда была… Эта подленькая, мерзкая надежда… Слезы, не спросясь хозяйку, брызнули из глаз.
«Стоп!» — приказала себе через минуту Горянова и твердо вытерла соленые капли. Крепко взяла в руки телефон. Вздохнула, приводя свои мысли и чувства в порядок. И вышла на порог. Она шла к Ромке, совсем не замечая, что на веранде почему — то прибавилось на одного человека. И лишь подойдя совсем близко и протягивая Савелову телефон осознала, что все молчат. Она медленно обвела всех собравшихся взглядом.
— Лев Борисович? А что вы здесь делаете?
Тот жестко и твердо ответил:
— Девочку свою приехал домой забрать.
И заторможенная Горянова не сразу поняла, что он говорит о ней. Ситуацию спасла Зайка, снова громко и настойчиво позвонившая. Савелов перевел хмурый взгляд на дисплей, потом на Горянову, на ее блестящие от слез глаза и потянулся:
— Дарина… Это…
Но девушка уже не слушала. Она прощалась с семьей, ледяными руками снимала кофту, передавая ее Катарине.
«Как вовремя!» — мелькнула здравая мысль.
— Пойдемте, Лев Борисович! Пора и честь знать.
И обернувшись, постаралась вложить искреннюю благодарность в прощание:
— Спасибо вам за сегодняшний день! Он был прекрасным! Я была очень счастлива сегодня… со всеми вами познакомиться…
И потом с огромным трудом посмотрела на ошеломленного Романа и с явным усилием выдохнула:
— До понедельника, Роман Владимирович! Спасибо вам…
На большее ее не хватило…
  
Глава 20
 
Горянова пережила удар стойко. Вот только в машине Егорова не удержалась, а заплакала, но сделала это очень — очень тихо, просто проглатывая скатывающиеся слезы. Злой Егоров попытался разговаривать, но Горянова закрыла глаза, ни на что не реагируя и ни на что не отвлекаясь. Когда он привез ее домой, Даринка, прежде чем выйти, сказала:
 
— Я буду встречаться с вами, Лев Борисович, если вы не передумали. Спасибо, что подвезли.
И ушла. Входя в подъезд, она подумала: «Хорошо, что сегодня суббота. Отосплюсь!»