Филарет – Патриарх Московский 2 (СИ)

Когда вторая девушка, подвергшаяся «экзекуции», встала с «акушерского стола» с недоумением и недовольством на лице, Фёдор задумался: «отчего бы это?». Поразмыслив, он понял, что кроме как пальцами, он к ним ничем более не прикасался и это, скорее всего, вызвало у девиц удивление. Дабы не прослыть по меньшей мере «чудаком» на букву «м», Фёдор решил совместить полезное с приятным, ибо хоть детородные функции и были у него ещё не развиты, но плоть реагировала на женские «прелести» по-мужски, то есть — стандартно. «Доктор» и сам возбудился, да и «причинное место» гудело и зудело.
Третья девица после о смотра вышла из процедурного кабинета удовлетворённая. Как и четвёртая, и пятая, и шестая. Однако тонус его интимных мышц, как не старался Фёдор, не проходил, а «огонь» в себе, методом трения, он так и не добыл. Дабы не натереть мозоль, остальных девиц Фёдор лишь «тестировал», чем снова вызвал у них гримасы неудовлетворённости.
Сейчас четверо девиц прошли процедуру медицинского осмотра быстро, привычно по очереди разместясь спиной на столе и ногами вверх. Доводить первых двух девиц до оргазма Фёдор не стал, ибо есть кому, зато с чувством удовлетворения буквально через минуту услышал их стоны в «отдельном царском кабинете».
Двоих девиц Фёдор оставил себе и позволил им над собой «поиздеваться», предоставив своё тело в их распоряжение. Утолив свою плоть, государь слегка омылся и соизволил идти париться. Они все перешли в парную, где девицы, давно обученные Фёдором, хорошенько их пропарили вениками.
Рана на животе у Ивана Васильевича ещё не зажила до конца, кровоточила из-под раскисшего «рыбьего» пластыря, и парились они недолго.
— Нормальные девки, — сказал царь, когда девок выгнали, и вставил новое для него слово. — «Темпераментные».
Они с Фёдором лежали на креслах-трансформерах, сродни тому, что стояло в царских палатах, ели изюм и курагу, запивая квасом и обсуждали письма Исмаилу и его мирзам.
— Я бы всё-таки побольше жути на них нагнал, — сказал государь.
— К чему слова? Укрепи Астрахань, нагони войск и выгони тумаков с Бузана. Это самый судоходный рукав устья Волги, а его контролируют какие-то ногайские тумаки. Так они в Москву припрутся и поставят свои юрты.
— Да, прав ты, Федюня. Всё правильно написал. Я бы, наверное, не решился1 их погнать с Бузана, хоть Астраханский наместник и просит. Только какими войсками их выгнать с притока?
— Черкесами, — сказал Фёдор. — Нечего черкесов гнать за пять тысяч вёрст в Ливонию. Там мы и сами справимся.
— Так они ж всё равно приедут с женой моей новой.
— А! — Фёдор махнул рукой и пренебрежительно скривился. — Сколько их там будет? Сто? Триста? Только смуту внесут. Станут лезть вперёд всех, выпячивать свою удаль и показывать свою «горячую кровь». Можн лучше оставить их в Москве. Пусть охраняют сестру. Всё равно твой переезд в Александровскую Слободу переносится, как я понимаю, на «после взятия Полоцка».
— Не хочу я её в Слободу везти, — печально сказал царь.
— А зачем ты вообще на ней женишься? Думаешь черкесы за тебя станут лучше биться? Хочешь от неё наследника с претензией на земли Кавказа? А Дмитрия куда? Ведь распря будет. Раскол. Хочешь песенку спою? Про султана и его жён?
— Песенку? Это то, что скоморохи на масленицу орут? Частушки?
— Ну, — хмыкнул Фёдор, — что-то типа того.
— Ты ещё и петь умеешь? Хотя… Сын что-то о том говорил. Пой. А гусли или балалайка где?
— Так запретили твои церковники музыку, царь-государь. Где же теперь балалайку сыскать?
Царь нахмурился.
— Не знаю, что с этими…
Он сокрушённо махнул рукой.
— Я тебе один умный вещ скажу, государь…
Фёдор прервался, увидев недовольную гримасу царя.
— Можно?
— Говори, уж, свою «умную вещь».
— Отрицание всего, что радует слух, глаз и душу — это и есть «ересь жидовствующих». Христос звал радоваться жизни, а значит — познавать творение отца его. Бог создал этот мир для человецех, а как пользоваться его благами, не изучая всё, что нас окружает? Как пользоваться рудами? Как пользоваться травами и деревьями, не зная, как они растут и плодоносят? Вон, мой улей… За лето принёс мёда больше других и выкачивать мёд из рамок центрифугой удобнее. Выкачал и поставил рамку снова в домик. Вот посмотришь, сколько твоя новая казённая пасека этим летом мёда принесёт! А всё почему? Смотрели люди за пчёлами и изучали их повадки, вот к такой конструкции и пришли. Ведь это не я выдумал, а люди за пол тысячелетия. Так и с музыкой, с живописью, науками. Ведь нет ничего этого на Руси! Не учат подрастающие поколения. И думается мне, государь, что сие есть происки врагов наших, иезуитов, насильно оставляющие люд твой в темноте незнания.
 
Царь, пока говорил «советник», задумчиво смотрел на него, не проявляя эмоций, но курагу жевать перестал. Фёдор, не получив отклик, продолжил.
— Дурят они тебя, государь. Я имею ввиду церковников. Религия — опиум для народа. Знаешь, что такое опиум?
— Знаю. Дым дурманящий и снадобье, что боль убирает. Есть у меня. Лекарь английский давал. Да голова от него дуреет.
— Вот и религия — это опиум. Не вера, заметь, а религия, обряды, что церковники навязывают.
— Макарий лампы делать сам хочет. Просит разрешить сию справу монастырским мастерским беспошлинно.
— Не разрешай, государь, прошу тебя. Знай, что уже сейчас в монастырях крестьян почти столько же сколько немонастырских. А будет ещё больше. Они насильно приписывают к монастырям земли и люд. А кто тебе хлеб растить станет? Ведь тягло на тех крестьян, что в монастырях, не ложится, а ложится на остальных. А тягловых каждый год становится всё меньше. Непомерная ноша для них тягло твоё. Побегут они скоро! Ох и побегут!
— Что предлагаешь? — насупился Иван Васильевич.
— Послушай песенку, — улыбнулся Фёдор.
— Давай, — вздохнул государь.
Фёдор поднялся с кресла. Он был обёрнут в льняную простыню тонкой выделки. Из другой простыни Фёдор ловко скрутил что-то похожее на тюрбан. Представ перед царём в таком виде, он, сначала захлопал в ладоши, подбирая ритм, потом стал слегка пританцовывать, потом запел про султана и его трёх жён:
— Если б я был султан и имел трёх жён, то тройной красотой был бы окружён, но, с другой стороны, при таких делах столько бед и забот, ах спаси Аллах! Неплохо очень иметь три жены…
И так далее. На втором куплете царь стал прихлопывать ладонью по подлокотнику, а на третьем стал тихонько подпевать припев: «Неплохо очень иметь три жены, гораздо лучше с другой стороны».
Когда Фёдор закончил песню кавказским «зажигательным танцем», царь уже хлопал и подпевал вслед за ним: тан-тадидада-тан-тадидада-тан-тадидада-да, тан-тадидада-тан-тадидада-тан-тадидада-да.
— Ну, ты горазд петь и плясать! — улыбаясь выдохнул царь. — Тебе бы в скоморохи.
— Не говори никому, государь. Сожгут церковники на костре.
— Я им, блядям, сожгу! — нахмурился царь. — Дождутся у меня, что сами на сковородах запляшут.
— Да, ты только пугаешь, — отмахнулся Фёдор и заметил, как царь напрягся.
— Хочешь, чтобы и впрямь на огне их поджарил? — нахмурился он.
— Ни в коем разе, — покрутил головой Фёдор. — Никого не надо жечь и мучить. Обложи церковь податью и жёстче спрашивай за нарушение ста глав Земского собора от пятьдесят первого года.
— Какого собора от пятьдесят первого года. Не было тогда собора.
— Ах да, пятьдесят девятого. Это я от Рождества Христова считаю.
— Понятно, — Иван Васильевич задумался. — Ну, да, шестидесятый получается.
— Я бы обложил монастыри десятиной и создал Монастырский приказ, что за сбором сей подати бдит.
— А лампы?
— Тогда и лампы, и иные товары, имеющие казённые лицензии, мастерить разрешить. Однако считать строго. Пусть в отдельные книги пишут.
— Ох и вою будет! — покрутил головой царь.
— Тут главное даже не то, что монастыри с земли налог не платят, а то, что их мастерские и купцы могут дешевле товар продавать. А это подрывает основы торговли. Простые купцы не могут с ними состязаться, ибо им подать надо в цену товара вложить. Вот так-то.