Безнадёжная любовь (СИ)

— Эй! Ты меня слышишь? — прозвучало весьма реально и явственно. — Ты адрес-то свой помнишь?
Конечно, он знал свой адрес. Только зачем беспокоиться? Дома-то никого нет. Никто его не ждет. Разве только соседка, тетя Валя, вспомнит утром, когда наступит время идти в школу.
Парень обернулся и вопросительно посмотрел на женщину.
— Может, он немой?
— Ну и трепло же ты! — женщина ласково толкнула парня ладонью в затылок.
Данька разлепил губы. И сразу же, заметив это движение, на него с вниманием нацелились две пары глаз. Данька шевельнул языком. Ему показалось, он не сможет говорить, потому что голос куда-то пропал, исчез, нет его больше. Но сквозь сдавленный хрип прорвался звук, тихий, глухой, и Данька кое-как рассказал об отце, о маме, о пустой квартире и соседке тете Вале. Он очень устал, даже пот крупными каплями выступил на лбу.
— Теперь отдохни. Поспи, — женщина осторожно отерла Данькин лоб мягким полотенцем. — Хочешь пить? — угадала его желание. — Сережа, принеси воды.
— Ты возьмешь меня к себе медбратом работать?
Женщина вздохнула.
— Да угомонись же ты!
— Ну, вот! — притворился обиженным парень. — Неси я, вези я, спасай я. А поговорить нельзя.
Данька закрыл глаза. Он слышал, как в соседней комнате кто-то суетился, собирался, потом хлопнула входная дверь.
Данька заснул, но спал он недолго, что-то мешало, что-то притаившееся в памяти и ждущее подходящего момента, чтобы выбраться наружу. Оно все время твердило: «Я здесь! Я здесь! Ты не сможешь меня забыть!», но пока не открывало своего истинного смысла и никуда не исчезало. И Данька вспомнил. Вспомнил Лысого, Кабана и того, третьего, который прятался за спиной, ощутил животом гладкую поверхность стола и острый край пряжки на ремне.
— Эй! Ты живой? — внезапно раздался вопросительный шепот, и в комнату прокрался парень, которого раньше Данька видел не во сне, нет, вовсе не во сне, а наяву, когда беспомощно замерзал на одинокой заснеженной скамейке, и уже с того момента запомнил его имя, потому что часто слышал сквозь беспамятство, как повторяла мать: «Сережа! Сережа!»
А Сережа опять удобно устроился на том же стуле и, весьма довольный собой, без лишней скромности поведал Даньке, как они с матерью нашли его, привезли домой, и как, в общем-то, ему здóрово повезло, потому что Серегина мать врач-педиатр, причем самый классный специалист в местной детской поликлинике, и даже надумай Данька помирать, ничего бы у него не вышло. И еще интересно, отчего это рожа у героически спасенного была такой, словно ею трамбовали асфальт?
Данька глянул на своего благодетеля уничтожающе, а тот заявил, что с подобной физиономией бросать такие взгляды довольно смешно («ты еще не видел, но стоит посмотреть…»), и он, естественно, сам догадывается о случившемся.
Потом вернулась Серегина мать и сказала, что была у тети Вали, говорила с ней, и Данька еще некоторое время, пока не поправиться, может пожить у них. Как раз этого времени и хватило Сереге, чтобы вытянуть у Даньки некоторые подробности недавних событий.
  
4
 
— Ты домой? — поинтересовался Серега у Даньки, заправляющего в брюки его рубашку, хотя прекрасно знал, что услышит в ответ. — Хочешь, я пойду с тобой?
Серега был старше на целых десять лет и обычно обращался к Даньке насмешливо-снисходительно. Но мало ли кто каким старается казаться со стороны!
Данька виду не подал, что рад его предложению, но про себя облегченно вздохнул. Казалось, выше его сил войти в родную квартиру, в комнату, где произошло…
Теплая Серегина курточка, которую тот не доносил десять лет назад, любовно сохраненная матерью, тщательно вычищенная и почти новенькая, лежала перед Данькой. Серега смотрел на нее с каким-то особым, совершенно не присущим ему выражением.
— Я, кажется, становлюсь сентиментальным, — вздохнул он. — Эх, старость — не радость!
Данька без особых ощущений натянул куртку. Он же вернет ее, когда переоденется в свою.
Когда они подъехали к дому, и мрачный Данька вылез из чистенькой, только что вымытой машины, бабульки на лавочке у подъезда настороженно вытянулись и замолкли. Морозы бесследно исчезли, ласковое солнышко растопило снег, нагрело зябкий воздух, и бабушки, словно мышки из норок, выбрались из своих квартир понежиться в жарких лучах и погреть свои старые косточки. И торжественный приезд простого соседского мальчишки подарил им тему для оживленных разговоров на ближайшие часы.
 
Данька остановился у двери, поиграл ключами. Ранее желательное присутствие Сереги на какое-то мгновенье стало лишним и стеснительным. Даньке не хотелось, чтобы кто-то видел его замешательство и робость. Но Серега тактично пялился на голубые стены и лампочку под потолком, не торопил, не лез с вопросами и восклицаниями. Он просто присутствовал, просто своим видом намекал на то, что Данька не один.
Как там, внутри? Может, все привычно и чинно, словно ничего не случилось? Может, войдешь и, как всегда, почувствуешь, что дома, и станет тепло и уютно, спокойно и надежно, и на каждом шагу будут тебя приветливо встречать предметы, с детства тебе родные и знакомые, и говорить: «Здравствуй! Все хорошо! Вот ты и вернулся!»
Данька открыл дверь, и первое, что бросилось в глаза, — полиэтиленовый пакет под вешалкой с засохшим батоном, и словно опять вернулся в тот день и все пережил заново. Он, не глядя, проскочил в комнату и даже протянул руку к выключателю.
Свет! Он же должен был гореть. Ведь никто не мог его выключить. Разве только соседка, тетя Валя. Они всегда оставляли у нее свой ключ. На всякий случай.
Данька стоял, прислонившись к косяку, и вспоминал.
Кабан вскочил с дивана и зацепился ногой за торшер, тот рухнул, одна лампочка взорвалась с треском, и осколки, как снаряды, застучали по пластиковому абажуру. Маленькие, тонкие стеклышки до сих пор блестели на полу. Стулья валялись, и стол был сдвинут со своего обычного места, а скатерть клетчатым комком валялась у окна рядом с черепками разбитой вазы и затоптанными, изломанными сухими травинками осеннего букета; и темные пятна крови на светлом линолеуме.
Данька подумал: если у него когда-нибудь будет свой дом, то он станет недоступным для врагов, никто не сможет войти в него без Данькиного разрешения, никто. Или дома не будет совсем.
Серега прошел вперед, поднял торшер, поставил стул, сел на него, вытащил из кармана сигареты.
— Надо? — спросил у Даньки серьезно, и тот согласно кивнул.
— А ты умеешь? — чуть вспыхнули прежние насмешливые искры в глазах и тут же погасли.
Данька глянул мрачно. Первый раз он попробовал курить, когда ему было лет семь, и потом изредка выделывался перед пацанами, пуская дым. Пока не узнал отец.
Он кричать и возмущаться не стал, он протянул Даньке почти полную пачку: «На! Кури!» Данька опешил, долго отнекивался, но отец настаивал: «Кури! Я буду уверен, что ты не глотаешь всякую дрянь и не подбираешь чинарики». Он сам поджег сигарету, всунул ее в дрожащие Данькины руки. И тот закурил.
Он чувствовал себя жутко неудобно, краска залила щеки, дыхание сбивалось, и он кашлял, переглатывал, а отец уже готовил следующую сигарету.
Желание курить, даже ради рисовки, после того дня начисто исчезло на несколько лет. Данька боялся, что на людях опять смутится, задохнется или закашляется и выставит себя полным идиотом. Но в последнее время он иногда позволял себе подымить в «мужской» компании.
Данька прикурил от протянутой Серегой зажигалки, и некоторое время все его мысли и силы были заняты лишь тем, чтобы не ударить в грязь лицом, смотреться опытным, профессиональным курильщиком. Иногда он ловил на себе быстрый, внимательный взгляд, и напрягался, в очередной раз проверяя, все ли правильно он делает.
 
— У тебя когда родители приезжают?
Данька вынул сигарету изо рта, стряхнул пепел на пол.
— Она должна позвонить.
Его вдруг перестало волновать, как он выглядит и достаточно ли умело курит.