Война (СИ)

Следующие два дня пленники провели буквально на хлебе и воде. Ни о каких гигиенических процедурах более не могло идти и речи.
— Ну а что? — Степан брезгливо выловил муху из чашки. — В отчёте напишут, что бульон с мясом.
— В отчёте?
— Должна быть документация. В ней всё в порядке. Гяуров кормили как дорогих гостей, но они всё выбросили в пропасть.
Вооруженные тюремщики с радостным гоготом ввалились в комнату, используемую как подобие залы.
— Гулат, гулат! Рус, гулат.
— Хоть прогулки не отменили, уже что-то.
— Ты бы погодил радоваться, Степушка.
— Что такое, Александр Сергеевич?
— Кровью веет, неужто не чувствуешь? — вместо Пушкина ответил Безобразов.
Степан поежился. Смерти он не боялся, имея на то свои основания, но напряжённость затронула и его.
— Погуляли. Вот что, Александр Сергеевич, давайте пройдёмся вокруг? А вас, граф, попрошу без новых глупостей.
Безобразов заложил руки за спину и, что-то насвистывая, двинулся по дворику. Пушкин со Степаном едва заметно переглянулись и последовали примеру. В центре двора лежали аккуратно выложенные пятью рядами человеческие головы, в которых пленники сразу признали почти полный состав своего посольства. Судя по внешнему виду голов, отделены от тел они были не в этот день. Свыше десятка подданных султана рядом скалили зубы наслаждаясь произведённым эффектом.
— Вы заметили, ваше превосходительство, что турки и своих не пощадили? Наши ладно, особенно казаки… Жаль, но такова судьба. Однако, эти изверги и местных порешили, из слуг.
Степан мысленно отметил, что Безобразов едва не впервые на его памяти обратился к Пушкину «превосходительство». Вообще он заметил, что Петру, при всей напускной грубоватости вкупе с солдафонством, присуща определённая деликатность, которой нельзя научить того кто лишён её от природы. Степан ждал злых упрёков и ядовитых обвинений в части виновности гибели стольких людей, но, к его удивлению, Безобразов и не подумал колоть его. Напротив, в его поведении и интонациях появилась аккуратность и читаемое сочувствие.
Ночью пленникам почти не довелось спать, такой стоял шум снаружи, где лязг металла, смех и веселые гортанные выкрики продолжались до рассвета. Утро и день стали, пожалуй, самыми мрачными за все время их заключения, когда никто не хотел ни говорить, ни спать, ни есть — вообще ничего.
К вечеру всё вновь переменилось.
Белая полоса сменила черную так же внезапно как перед тем чёрная белую.
Распахнулись двери и расторопные слуги, разодетые как в самых богатых домах османского центра культуры, принялись вносить большие подносы с едой и обихаживать стол.
— Прекрасная невозмутимость у этих ребятушек, — сквозь зубы произнёс Безобразов, — что кормить, что голодом морить.
— Как говорит Степан — незамутненность. Вы знаете, он иногда удивительно точен.
Тот, тем временем, подскочил к столу и внимательнейше осмотрел предложенные яства.
— Да это просто праздник какой-то! — возликовал его сиятельство.
— Как-то подозрительно, граф, не находите?
— Ваша недоверчивость, Пётр Романович, переходит все границы. Ничего не поделаешь, понимаю. Такова ваша натура, во всём видеть подвох. Вы посмотрите на это с другой стороны, кулинарной. Отбросьте все прочее. Мне кажется, этот гусь превосходен. Так и просится в рот. А запах! Нектар! Амброзия.
— О мясе так не говорят — машинально поправил Пушкин, сам удивлённо рассматривающий заставленный стол. Молчаливые тюремщики неожиданно принесли к обеду то, что в Порте считалось блюдами высокой кухни, а именно мясо, мясо и мясо. Вместо гарнира — фрукты, свежие и тщательно выложенные.
— Гусь, барашек, паштеты, пшеничный хлеб, пироги, — перечислил Безобразов, — и что это значит? Даже скатерть постелили.
Степан демонстративно махнул рукой и первым сел к столу. Ухватив гусиную ножку, он плюхнул её на тарелку.
 
— Погодите, граф. Вы серьёзно намереваетесь это есть?
Вместо ответа Степан впился в ножку зубами.
— Александр Сергеевич, скажите хоть вы ему!
— Если нас желают отравить, то нет необходимости в подобном ухищрении. — нерешительно произнес Пушкин.
— Фоферфенно ферно, — закивал Степан, — и очень фкуфно. Повар — умница.
— Ну и манеры, граф. — поморщился Безобразов. — А это что? В кувшине вино!
— Надо ведь чем-то запивать еду, — подтвердил Степан дожевав, — вино здесь совершенно логично.
— Наверняка отравлено.
— С вашей подозрительностью, Пётр Романович… а, как хотите! — граф аристократично вытер руки о скатерть и потянулся за кубком.
— Я настаиваю, господа. Все это непонятно, а значит с подвохом. Не забывайте где мы и всё что происходило ранее.
— Мне кажется, Степан не оставляет нам выбора. Или мы присоединимся к нему, или останемся голодными. — заметил Пушкин. — Вы только полюбуйтесь на этого проглота. Он ведь всё съест.
Степан согласно закивал, приглядываясь к барашку.
— Для этого придётся потрудиться, — не согласился Безобразов, — здесь человек на десять. И это тоже подозрительно!
— Удивительно здесь другое, Пётр Романович. Как вы смогли не заметить слона?
— Простите?
— Блюда с мясом. Взгляните — они серебряные.
Сказав это, Пушкин что-то решил для себя и сел к столу. Ошеломленный подобной «неосторожностью», Безобразов демонстративно отвернулся, скрестив на груди руки.
— Оголодаете, Пётр Романович, — не унимался Степан, — отощаете.
Бывший гусар счёл отвечать ниже своего достоинства. Так и просидел всё время глотая слюну, пока Пушкин со своим бывшим слугой бесцеремонно уничтожали труды неизвестного кулинара.
— Почти как дома! — объявил Степан насытившись.
— Искренне надеюсь, что итогом вашей трапезы не станет моё одиночество, ваше сиятельство.
— Бросьте, Пётр Романович, зачем вы так? — улыбнулся Степан. — Вы давно сами поняли, что еда совершенно безвредна, но уперлись защищая свою позицию.
— Был бы весьма вам признателен, граф, соизволь вы объяснить мне, тугодумному, каким образом вы сразу это определили на глаз.
— О, это очень просто. Я использовал логику.
— Так-так.
— Для начала, я сказал себе ровно то, что вам сказал Александр Сергеевич. К чему травить нас столь сложным и, не побоюсь этого слова, наивным образом?
— Не убедительно, дорогой граф.
— Вы заблуждаетесь. Как раз убедительно. Во-вторых, если вы не заметили, сия трапеза ничто иное как ужин. Разве нет?
— Вы о своих загадках? — напрягся Безобразов.
— Скорее о догадках. Возможно, я не уверен вполне, это тот самый ужин, что я жду как и вы. Скоро узнаем. Буквально сейчас.
— С чего вы взяли, граф?
— Смотрите сами, Пётр Романович, несут трубки и кофе.
И верно, национальный вид десерта предшествовал собой явление нового, столь хорошо знакомого всем персонажа, что у Петра Романовича рука как-то сама собою сжалась в кулак.
— Рауф-паша! — Степан решительно опередил всех, выходя вперед и широко разводя руки в знак приветствия.
Турок даже не обратил на него внимания. Жестом который в Европе трактуется как презрительный, а на Востоке почитается величественным, он удалил всех пытавшихся зайти вслед за ним.
— Пушкин-ага! — с самым добродушным выражением лица которое только можно вообразить на лице человека лишенного принципов, Рауф в свою очередь приветливо протянул руки к главе русской миссии.
— Что вам угодно, милейший?
Турок только глазом моргнул на обращение применимое господином слуге. Всё с той же слащавой улыбкой, он засеменил к Пушкину.
Тот отстранился, делая два мелких шага назад. Турок остановился и внезапно пал ниц, как будто перед падишахом.
— Что это значит, любезнейший? — Александр изумился, но не стал менять выбранный тон.