Последний властелин (СИ)

— Закончатся! Закончатся! — зазвенело множество невидимых голосов.
Еще шаг! Пора! Пора! «Какая тяжелая подушка!.. Таис, дочка, ты даже не почувствуешь. Я быстро… Раз и все! Видишь, выхода у папочки нет. Ты сама виновата. Ты принесла мне столько горя. Раз и все!..»
Он вытянул вперед руки с подушкой, и в это мгновение в комнате раздался чистый, детский, хрустальный смех. Смеялась во сне Таис.
Смех напоминал серебряный колокольчик, но именно его звон почему-то оказался для Ниэгро страшнее всех ужасов, которые он пережил в комнате дочери. Как будто град хлынувших откуда-то сверху огненных стрел пронзил его тело. От этих стрел не было спасения нигде, а серебряный колокольчик звучал, как колокол Неотвратимого Возмездия. Синие губы Властелина прошептали: «Я погиб! Погиб!»
Взвыв от боли, не отдавая себе отчета в том, что он делает, Ниэгро бросился к окну и выпрыгнул из комнаты-ловушки. Этаж был второй, а потолки в доме очень высокие. Ниэгро мог при падении переломать себе ноги. Однако ему повезло, он упал на цветочную клумбу. Острые шипы роз вонзились в его тело. Но ЭТОЙ БОЛИ он не чувствовал! Он вскочил и с обезумевшими глазами бежал прочь! Он прятался за деревья, кустарники, однако хрустальный смех Таис настигал его везде. Заткнув уши, Ниэгро катался по земле, умолял дочь простить его, оставить в покое.
Успокоение наступило только под утро. Властелин кое-как добрался до ближайшей скамейки. Что ему делать? Домой идти нельзя, ни в коем случае, нельзя!
Так, в полном безмолвии, он просидел здесь неизвестно сколько, наблюдая за миром, который почему-то плыл и плыл перед его глазами. Наконец грязного Ниэгро нашел в саду его самый верный слуга Чак. Когда-то его предок Рукк был сначала другом, потом слугою Грая. С тех пор все потомки Рукка служили Властелинам с удивительной, рабской покорностью.
— Хозяин! — воскликнул Чак. — Что случилось?
Некоторое время Ниэгро смотрел на верного слугу непонимающими глазами. Постепенно туман в голове рассеивался, хаотичный поток мыслей прервался, они вновь приобрели стройность.
— Чак, мне необходимо поговорит с тобой.
Никто не знал, о чем они говорили. Но спустя некоторое время в доме Ниэгро стали появляться незнакомые люди. Они что-то делали и исчезали. Кто они? Зачем здесь? Это было известно лишь Властелину и Чаку.
В доме на холме то и дело раздавались удары о каменные стены. Потом вдруг все заканчивалось, наступала тишина. Тишина, от которой хотелось бежать…
Особенно тревожно тут было ночью, когда в окутанном мраком особняке слышались вздохи, всхлипы, приглушенные шаги. Такое ощущение, что скоро весь особняк взорвется от непредсказуемых, страшных событий.
  
Глава одиннадцатая
 
Обольщение
 
…Оливия вышла из воды, веселая и счастливая; золотистые волосы падали ей на грудь, она смешно жмурилась от яркого солнца. Недалеко работал приемник, звучала старая, любимая песня Дины Дурбан. А главное, Ниэгро был рядом. Он протягивал к ней руки:
— Как богиня любви Афродита, появляешься из морской пены.
Оливия засмеялась, Ниэгро поднял, закружил ее…
— Говори! — просила она.
— Что говорить?
— Любую глупость. Но только говори, говори о своих чувствах!
— Может, лучше об этом скажет танец?
— Танец? Прямо здесь, на пляже?
— Почему бы и нет?
— Сумасшедший! Кто же танцует на пляже?
— Я! Сумасшедший влюбленный.
И они слились в танце, не замечая, насколько горяч хрустящий под ногами песок, не обращая ни на кого внимания. Мир существовал только для них. Рядом плескались волны и звучал чарующий голос Дины Дурбан…
Но и это еще не все. Потом был весенний сад, по которому они долго шли, взявшись за руки, а белые, розовые лепестки деревьев сыпались им на головы, грудь, плечи. И опять любимый поднял ее и закружил среди ароматов сада. А как он смотрел на нее синими-синими глазами! Как целовал волосы, губы, шею!
Она хотела бы остаться там навсегда, а не только в своих снах и воспоминаниях. Иной реальности для нее нет.
 
…К сожалению, ЕСТЬ ИНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ. Миниатюрный портрет Оливии в золоченой оправе стоит на тумбочке в спальне возле ее кровати. С обратной стороны надпись: «Моей жене Оливии, любимой, бесценной!» Остался только портрет, специально заказанный Ниэгро, осталась фальшивая надпись. А он больше не появляется в ее спальне. Он ведет себя с ней сухо, словно с чужим человеком. Он забыл о своей Оливии!
«Что же произошло? Почему все получилось именно так?»
Она пыталась разобраться в ситуации, но путалась в собственных мыслях, как путается в лабиринте улиц человек, попавший в незнакомый город. Он разлюбил ее так неожиданно? У него появилась другая?.. Непохоже. Женщина всегда в той или иной степени чувствует соперницу.
«А может, он никогда меня не любил? Существовал лишь фонтан лжи из красивых слов?»
Но ведь были же и танец на горячем песке, и цветущий сад! Были самые прекрасные моменты на свете — моменты близости с Ниэгро.
Он охладел к ней после того, как вместо сына родилась дочь. Правда, он сделал еще одну попытку возродить прекрасное прошлое, но и та завяла, будто нежный цветок от неловкого прикосновения. Мирко сказал, она не сможет больше родить. И все! Ниэгро бросил свою Оливию, как ненужную вещь.
Глаза покраснели от бесконечных слез. Горькая истина прокралась в ее душу, унося остатки надежды. «Я больше не существую для него. Он рядом и одновременно на каком-то другом материке. Он даже не пытается что-то объяснить, изводя меня молчанием, и лишь иногда отделывается парой нелепых, ничего не значащих фраз. Что представляет моя сегодняшняя жизнь? Бесцельные прогулки по огромному дому. А когда наступает ночь, я ложусь на кровать и жду!.. Жду, что он все-таки придет».
Окружающий ее мир, с его тревогами, заботами, реальными судьбами людей давно растворился в сером тумане. Остался мир, который создала она, и где по-прежнему царил Ниэгро. Оливия жадно взирала на его портрет и молила, как божество, не бросать ее одну в холодном склепе, именуемом спальней. Она слезно оправдывалась, что не смогла подарить ему сына. Муж смотрел на нее с портрета и молчал.
Иногда она падала на кровать, заливая слезами подушку, на которой он когда-то спал, называла его разными ласковыми именами, и опять звала, звала! Потом она вскакивала, бросала ему обвинения в бесчувственности, в том, что он замуровал ее в «проклятой клетке». «Почему ты так поступаешь со мной? Ведь я еще молода. Я жажду любви, о, мой Ниэгро!»
Оливия не могла справиться со своими чувствами и страстями, ведь Властелин пробудил в ней ранее неизвестное сексуальное влечение, и теперь кровь бродила в ее жилах, как молодое вино, наполняя жаром каждую частичку плоти. Неистовое, неудовлетворенное желание вызывало в ней раздражение, злость, ярость. Она проклинала разлучницу дочь, проклинала бесконечные дела мужа, проклинала весь мир! Дошло до того, что она обвинила в своих бедах Создателя. «Я поклонилась бы аду, если бы он избавил меня от моих страданий!» — кричала Оливия.
— Приди, Ниэгро, приди ко мне этой ночью! Скажи, что говорил мне раньше!
В коридоре вдруг раздались шаги, кто-то шел к двери ее спальни. «Он! — зашептали губы Оливии. — Мой Ниэгро!»
Однако шаги растаяли, и вновь воцарилась тишина…
И, наконец, испытав всю боль, что доступна человеческому сердцу, истощив в страданиях силы, Оливия сворачивалась в изножье кровати, опять плакала, плакала, засыпая лишь под утро. Но и в коротком сне она погружалась в мир печали покинутой женщины. Как же там темно и холодно!
 
Она надеялась, что когда-нибудь все поменяется, прежний Ниэгро (нет, еще более страстный и желанный!) вернется к ней. Но летели месяцы, года, а в жизни Оливии ничего не менялось. Любимый человек по-прежнему был так далек, он не желал объясниться с ней, не желал освободить от оков страданий. «Неужели он не понимает, что нельзя быть заживо погребенной?»
Лицо Оливии становилось все бледнее, глаза опухли от слез, а сердце болело так, словно в нем застряли осколки зеркала.