Фавн на берегу Томи

— Так вот я и хочу ясности! Я же должен знать, с кем дело имею. Он ведь погубит меня!
— Давно все сие известно. От древних еретиков идет молва сия! Я — знаю! Зрел, зрел я твое чудище. Человеком, значит, себя называет. Ишь, чего удумал, враг лукавый, окаянный бес лесной! И кто послал тебя влачить его за собою и изливать яд его на души людские?
Бакчаров напряженно ловил его слова, но беглые фразы старца часто сбивались и перескакивали с мысли на мысль, и, наверное, большую их часть учитель просто не понимал и не мог запомнить.
— Ходит, ходит по лесам и долам злой дух Темночрев. Из века в век, вот уже тысячи лет, от самого Адама не имеет дух сей покоя. Как, как обуздать его? Никто не ведает. Он суть злая напасть на обуянных страстью к дщерям человеческим. Он и сам охотник до плотских утех и соития с человеками. Ждетждет не дождется он, когда Русь православная вновь, аки в древности, станет обиталищем леших и пастбищем всяческой нечисти, а он будет их пастырем. Часто творит он в среде людской смущения разные, устрашая людей своими искусными чародеяниями и кошмарами. Бывает столь яростен и свиреп, что и во гроб загонит грешника безо всякого покаяния. Куда бы ни поехал он, куда бы более ни сокрылся — все одно за ним следовать будет. А наипаче желает он обрушить грешника в юдоль мрака вечного…
— Нет мне спасения, — обреченно потупившись, проговорил Бакчаров.
— Должно устоять в свете, — возразил старец. — Верой, молитвой и добрым делом устоять. А коли не оставит тебя, то, как крест свой, прими его искушения. Через то и спасешься.
Старец медленно перекрестился.
— Не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго, — сказал он и вновь обратился к учителю:
— Свирепое, свирепое божество сей Пабн твой.
— А разве есть другой бог, кроме Пресвятой Троицы? — окончательно запутался Бакчаров.
— Апостол рече: Аще и есть тако называемые боги, или на небеси, или на земли, — яко есть боги мнози, и господие мнози, — но у нас един Бог Отец, из него же вся, и мы у него, и есть Господь Иисус Христос, им же вся, и мы тем.
Он замолчал, глядя в сторону. Бакчаров смотрел на него с открытым ртом, и ему было страшно. Старик опомнился и медленно перекрестил застывшего перед ним учителя.
— Как имя у ангела твоего заступника на небеси?
— Дмитрий Солунский.
— Святый великомучениче Димитрие, моли Бога о нас! — перекрестился старец Николай, сунул руку под лавку и достал холщовый мешочек с чемто легким и шуршащим и, развязав, предложил учителю угоститься. Бакчаров сунул в мешок руку и вытащил ржаной сухарик.
— Спаси Господи, — удивился учитель подарку.
— Во славу Божию, во славу Божию, — укладываясь на той же скамейке, пробормотал старец. — А теперь затопи мне печурку, погрейся сам и ступай с Богом, — попросил он и, пока гость ковырялся с затопкой, мирно уснул, скорчившись на голой лавке под овчиной.
Бакчаров не хотел покидать старика и его убогую избушку. Так и уснул на полу у печи, укрывшись шинелью. Еще до рассвета тихо, чтобы не разбудить старца, он вышел на улицу и поежился от холодной ночи. Было свежо, и пахло рассветом, но учитель все же заставил себя спуститься к ручью, сесть на корточки, опустить руки в ледяную, ломящую пальцы воду и умыть припухшее, заспанное лицо.
2
Ясно и в то же время беспокойно было у него на душе.
В полдень того самого дня Бакчаров посетил местный магистрат, чтобы официально заявить о своей готовности приступить к работе, на которую его направило Министерство народного просвещения.
Магистрат представлял собой очень приличную спокойную деловую контору. Большой зал, тихо, как в библиотеке, обстановка имперской роскоши и благочиния. Кругом настольные лампы с плафонами цветного стекла, яшмовые приборы, лепнина на потолке, громадная, как перевернутая рождественская елка, хрустальная люстра, портрет государя размером с ковер и кокетливая горничная на высокой стремянке, бойко протирающая стекла пятиметрового книжного шкафа. Этакое чиновничье царство.
 
У Дмитрия Борисовича состоялся разговор с начальником отдела народного просвещения. Он поздравил учителя с выздоровлением, заявил, что наслышан о нем, и поставил перед фактом, что в субботу учитель читает открытую лекцию в университетской библиотеке на тему «Наука и сверхъестественное». Бакчаров подумал, что это давешний Адливанкин так за него постарался. Затем, так сказать, «для чистой формальности», начальник отдела попросил врачебное заключение. Это несколько обескуражило учителя, но он не подал виду и сказал, что завтра же постарается его занести.
— Простите, Дмитрий Борисович, чуть не забыл, — окликнул его начальник отдела. — Тут вам просили передать конверт, когда вы явитесь оформляться.
Бакчаров принял тугой пакет и убедился, что в нем деньги. Всего пятнадцать червонцев. Целое состояние.
— Кто это передал? — спросил он у начальника отдела.
— Некий господин. Он просил себя не называть.
— А он просил себя не описывать?
— Нет, господин учитель, этого он не просил, — честно признался чиновник и улыбнулся. — Одноглазый в купеческой шубе.
— Ясно, — усмехнулся Бакчаров. — Благодарю вас за все.
Выйдя на Новособорную площадь под снежную жесткую крупу, сыплющуюся по одежде и прыгающую под ногами, как миниатюрный град, Бакчаров всерьез задумался, где ему раздобыть это медицинское заключение.
Лечил его в Томске домашний доктор губернатора, и делать было нечего, надо было вновь идти в особняк по улице Набережной. Дмитрий Борисович поежился от мысли, что столкнется там с Анной Сергеевной, и двинулся вниз по Еланской улице мимо громады неоконченного Троицкого собора.
У парадного хода особняка, как всегда, дежурил усатый толстяк швейцар в пальто с лисьим воротом и фуражке с золотым галуном, больше похожий на генерала, чем сам генерал Вольский. Швейцар узнал учителя и очень высокопарно с ним поздоровался.
В гостиной к нему вышла Анна Сергеевна и мило предложила свою компанию. Она держалась скромно, общительно и печально, так, будто ничего между ними не произошло — ни дуэли, ни смерти сестры, ни дьявольского бала, на котором она так страстно его поцеловала.
— Анна Сергеевна, простите, — смущенно бегая глазами, начал Бакчаров, — вы тоже участвовали в подготовке той губительной бесчестной дуэли. Я даже сомневаюсь, что оскорбительная записка принадлежала ее перу. Это больше похоже на вас.
Повисло напряженное молчание.
— Я знаю, господин учитель, — отмахнулась она так, будто Бакчаров намекнул ей на неуместную деталь туалета. — Можно, я буду говорить пофранцузски?
— Нет, не стоит, ради бога, не стоит. — Бакчаров пристально смотрел на нее с горькой тревогой. — Вам не жаль сестру?
— Жаль, — кокетливо надув губы, призналась она и притворно потупилась. — Но ведь все это ради вас, Дмитрий Борисович…
Бакчаров не хотел продолжать этот бессмысленный разговор с одержимой, но сделал еще одну попытку добится от нее правды.
— В каких отношениях вы состоите с господином Человеком?
— Он мой, а я его, — таинственно улыбнулась девушка, и мечтательное томление застыло в ее раскосых аквамариновых глазах. Вдруг выражение их резко сменилось, брови поднялись домиком.
— Господи, мне так ее жаль, — брякнула она, плаксиво хмыкнула и вдруг невольно рассмеялась в платок.
— Хватит! — не выдержал Бакчаров. — Умоляю вас, прекратите!
Она убрала платок и откровенно заулыбалась, тем самым признаваясь, что просто дурачилась.
— Поймите, Анна, он чудовище! Он овладел вашей волей. Анна Сергеевна, заклинаю вас, услышьте меня. Он овладел вами! — сказал учитель, глядя на девушку с последней надеждой.
— Овладел, — жеманно призналась та и прикусила нижнюю губу.
По этому ее жесту Бакчаров понял, что все напрасно и ее нельзя ни в чем убеждать. Еще, чего доброго, доложит обо всем Человеку.
— Хотите сыграть в игру? — спросила Анна, подсаживаясь поближе.