Земля Забытых Имен

И здесь бросилось в глаза то, что прежде трудно было заметить под зарослями.
— Огонь! — ошеломленно воскликнул Торопча, остановившись подле остатков одной из стен, что едва доставали ему до колена. — Боги свидетели, да ведь тут бушевал огонь… и какой! Камни текли…
Бочар вскарабкался на почти сровнявшуюся от времени груду камней и поднял мутный серый булыжник.
— Вот тебе и хрусталь, — сказал он, бросая находку Ворне. — Гляди: остекленел от жара!
— Точно, — подтвердил Езень, пройдя дальше вдоль стены. — Все спеклось.
— Жуткое место, — пробормотал Торопча, отступая. — Может, не так уж и неправы лихи?
— Лихи ничего не знают про город, — твердо заявил Нехлад. — Они пугают друг друга именем равнины. А здесь не столько страшно, сколько… печально.
Да, печаль. Скорбь. Как во сне…
— Булатыч!
Нехлад вздрогнул, обнаружив, что стоит, крутя в руке кусок мутного серого стекла, некогда бывшего камнем, и невидяще смотрит на башню, которая дерзко вздымала к небесам когти неровного скола.
— Ты что, Булатыч?
— Просто задумался. Вон та башня — надо ее осмотреть.
— Есть ли прок ноги ломать? — усомнился Радиша. Кручина поддержат молодого боярина:
— Мне с возвышения осмотреться надо. Очерчу долину.
— Вечереет, — негромко сказал Ворна воспитаннику. — Не след здесь на ночь оставаться, Булатыч.
— Ну так поторопимся.
Однако сказать легче, чем сделать. Неведомая огненная смерть жестоко изломала город. Ближе к окраинам лес сглаживал изломы, вокруг дворца же кольцом тянулся погребальный венчик руин — некуда ногу поставить. Почти час убили на этот отрезок пути, пока не сыскалась пригодная тропка.
Солнце скрылось за верхушками гор. Ночь была еще не близко, но в долине заметно потемнело.
Яромир ни на что не смотрел. Его влекла к башне необъяснимая уверенность, что там он наконец вспомнит свой сон в точности.
Наконец они приблизились к дворцовому холму. На вершину подниматься не стали, Кручине достало и того, что он прошелся вдоль склона, замеряя с помощью нехитрого прибора угловые расстояния между приметами долины.
Остальные осмотрели край развалин, и Бочар отыскал на обломке колонны часть уже знакомого изображения — должно быть, человек или бог с лепестком огня был покровителем города.
А Нехлад приблизился к башне.
Сейчас он совсем не был уверен, что сказал правду, когда уверял, будто руины навевают печаль, а не жуть. Он действительно вспомнил свой сон. Целиком, включая те детали, которых так и не понял.
Когда-то эта башня была очень высокой. И почему-то он был уверен, что во сне видел город именно из нее. С высоты, куда волнами накатывал жар, где легкие горели от удушливого пепла и горло не могло издать ни звука. Должно быть, отчаянный крик уже мерещился…
…Прости, Данаила!..
* * *
Возвращались потемну, и заночевать пришлось подле сторожевых башен — идти вниз по склону при свете звезд никто не захотел. Не в самой долине ночь застала, и то ладно. Досюда огненная погибель не дошла.
Ужин взбодрил проголодавшихся за день походников. Спать укладывались уже с шутками. Нехлад привычно назначил очередность стражи и собирался закутаться в шерстяное одеяло, когда к нему приблизился Радиша.
— Значит, был сон, — уже без тени вопроса произнес он.
— Был. Только смутный, — ответил Нехлад и, видя, что звездочет ждет продолжения, сказал: — Я хочу все обдумать.
— Добро, — кивнул тот. — Только постарайся не забыть его. Сон может оказаться очень важным.
Яромир и сам прекрасно понимал, что замалчивать тут нечего, но рассказывать сон не хотелось до странности сильно. Словно это было что-то глубоко личное…
Потом, решил он для себя. Чуть позже.
Внутренне он ожидал, что этой ночью увидит что-то еще. Как знать, не станет ли вчерашнее видение яснее?
Звездочет встал, но Нехлад остановил его жестом и спросил:
— Скажи, Радиша… если бы на этом месте возник новый город, что сулили бы ему звезды?
— Что?! — От удивления у Радиши даже голос пропал. — Ты хочешь строиться здесь? — Он прокашлялся и прошептал, словно речь шла о чем-то недозволительном: — Не обижайся, но за такую мысль человека можно заподозрить в безумии.
 
— Рано или поздно нам придется прийти сюда вновь, — спокойно ответил Яромир. — Возможно, перевал — единственный путь на север, и пусть лучше он принадлежит нам, чем немарцам. Кроме того, помнишь, мы еще в столице говорили: может быть, Хрустальный город получил свое имя просто потому, что здесь добывали хрусталь. Да мало ли какие сокровища таят горы! Так что если не отец или я, то наши дети и внуки обязательно сюда придут. Воспользуйся случаем и спроси у звезд, что сулят они этой земле.
— Ты смотришь в грядущее дальше меня, — не мог не признать Радиша. — Я сделаю, как ты просишь.
Что-то снилось Нехладу той ночью, но видения не закрепились в памяти. Однако искреннего сожаления по этому поводу он не испытывал. Когда перед рассветом Ворна разбудил его — самую трудную стражу они с наставником всегда делили между собой, — Яромир осознал, что даже боялся новых снов. Все-таки кроме печали в них было немало ужаса.
* * *
Волнами накатывается жар, и удушливая гарь поднимается к верхнему уровню башни. Великий город пылает. Серный огонь пожирает его, и текут казавшиеся незыблемыми стены, раскалываются каменные плиты, и рушатся колонны.
Только дворец еще держится, но гарь душит людей. Жирный пепел тысяч выгоревших дотла тел пятнает одежды, оседает на лицах. Слой за слоем покрывает ступени.
С оглушительным треском лопаются кованые ворота — чудовищный враг не ослабляет напора. Воины во дворе сжимают бесполезное оружие. Они ничего не могут сделать против этого врага, но бежать некуда, да и нет у них мысли бежать: в дворцовую охрану всегда отбирали лучших из лучших. Тех, кто в самый безнадежный час не позволит себе умереть без боя. Следуя примеру старшины, известного всему царству золотоволосого героя, воины сорвали с себя доспехи прежде, чем те, раскаленные, начали обжигать тела.
Но если врага и можно увидеть, воины едва ли дождутся его появления: один за другим падают они, теряя сознание от нестерпимого жара, падают замертво, отравленные дыханием великого жертвенного костра.
Вот на крыльце появляется пожилой человек в испачканной копотью белой накидке. На челе его царский венец, но царя трудно узнать. Разный видели его подданные: и радостным юным счастливцем, и величавым мудрецом, и беспощадным ангелом смерти на бранном поле. Но не таким, как теперь, — не безумным.
Опираясь на надломленный посох, царь поворачивается на восток, к Башне Слез. Для него это Башня Рассвета, но царевна дала своему узилищу новое имя.
Царь смотрит на нее — конечно, не видит, она сама еле различает его фигуру. Но ей кажется, что сквозь гудение пламени доносится предсмертный крик:
— Данаила! Прости меня! Прости!..
Царь падает, и его тело катится по ступеням. Никто из воинов у подножия лестницы не оборачивается. Всякой стойкости приходит конец, и вот уже подкосились ноги у последних. Во дворце, наверное, остались слуги. Несчастные, им суждено увидеть, как, попирая тела последних защитников и законного правителя, взойдет по лестнице победитель.
Каким он будет?
И нужно ли ему это — входить во дворец? Ах, если бы отец послушал…
Названная Данаилой вытирает слезу со щеки. Скорбь, тысячекратная скорбь за всех, кто принял сегодня лютую смерть.
А сюда, наверх, огненная погибель почему-то не спешит. Царевна понимает: это ветер с перевала отдаляет миг ее смерти, относя удушливую гарь на равнину. Долго еще будет расти там черная трава — да кто увидит?
 
Равнина уже мертва.
Как жесток этот спасительный ветер… Для чего лишние минуты? Зачем видеть лик Бездны, торжествующий оскал победителя?