Одноклассники бывшими не бывают (СИ)

Как вообще люди заводят котят и не сходят с ума от беспокойства?
А детей?
Впрочем, виновник происходящего тоже участвовал.
Соболев удивительно удачно и как-то незаметно вписался в мою жизнь. Кормил кошь молоком, а потом и паштетом для котят по часам и по требованию, подкладывал подушки, когда она училась спрыгивать с дивана, привозил нормальную еду мне — и варил по утрам кофе, как и обещал.
Он, конечно, уезжал на работу, но всегда возвращался ко мне, даже если задерживался допоздна. Пришлось выдать ему запасные ключи, чтобы не будил, и он, тихонько прокрадываясь среди ночи, всегда сначала проверял Писклю, а потом приходил ко мне в постель, невесомо и горячо целуя в затылок. Иногда я просыпалась, чтобы потребовать продолжения, а иногда притворялась, что все еще сплю. И долго лежала с полными слез глазами, думая, как легко и быстро моя жизнь стала совсем иной. Гораздо более счастливой, несмотря на вечный требовательный писк из коробки.
Лето пришло незаметно. В окна врывался медовый запах лип, по вечерам становившийся совсем нестерпимым. Пискля росла и уже сама могла проковылять с кухни в комнату, хоть это и занимало у нее минут пять.
Я с упоением занималась украшениями — и здесь Соболев тоже вписался настолько незаметно, что я очнулась, только когда нанятые им курьеры развозили заказы по Москве и отсылали посылки в другие города, в найденных им магазинчиках авторского крафта на витринах выставляли мои старые коллекции, а новые были отсняты профессиональным фотографом, напечатаны в каталоге и продавались на выставке украшений на пару уровней повыше тех, в которых я обычно участвовала.
Собственно, получив в руки каталог, я и ахнула:
— Какой-какой тираж? Какая выставка? Ты с ума сошел, я не справлюсь с таким уровнем заказов!
— Подними цены и делай эксклюзивные модели, — Соболев легкомысленно пожал плечами.
Все у него было легко — вот так взяла, подняла цены и начала делать! Я еще недостаточно для этого обнаглела.
О чем и хотела было ему сообщить, но прикусила язык.
На меня все еще давило то, что я притворяюсь не собой, а какой-то другой, более успешной Ритой, которая не плывет по течению, зарабатывая тем, что худо-бедно удается и обрабатывая свои принципы напильником, чтобы они вписались в реальную жизнь, а сама выбирает, чем заниматься и какие убеждения исповедовать.
Правда, где теперь проходит граница, я уже не понимала.
Я ведь и правда продаю свои украшения по ценам в десять раз выше прежних!
Разобрали даже старые коллекции.
У меня в постели каждую ночь роскошный мужчина с идеальным телом, умелыми пальцами и горячими губами. Который все еще мне не надоел вопреки всему, что я проповедовала на встрече одноклассников.
И он не пугается меня без косметики, каблуков и кружевного белья. Только восхищается длинными ногами — наблюдая их и без подчеркнуто коротких юбок.
Получается, моя реальность подтянулась к уровню: «Как я, только лучше» и та Рита-звезда, в которую я на юбилее школы только играла, незаметно стала мной.
Или я — ею.
Вроде как и признаваться уже не в чем.
Разве что в том, как это все странно и непривычно.
— Где ты материалы заказываешь? — нахмурившись, Илья склонился над рабочим столом, рассматривая мою мельхиоровую проволоку и фурнитуру из хирургической стали. — Мне кажется, если перейти на золото, смотреться будет лучше. И я на выставке видел каталог бусин из муранского стекла, не хочешь на пробу заказать?
— Илья…
— Что?
Что? Не могу же я ему сказать — не лезь? Он же прав, но я за ним не успеваю! Мне надо сначала привыкнуть, что занятие, которое я нашла случайно, просто чтобы не умереть с голоду, пока не могу работать головой, внезапно оказалось таким удачным.
Как будто эти бусины и подвески ждали меня всю жизнь.
Конечно, мне хотелось экспериментировать с золотом, играя с оттенками от белого до красного. Хотелось купить инструменты для чернения и попробовать делать формы самой. Хотелось рассчитывать на качественное стекло, а не покупать что получится в индийских магазинчиках, может быть, даже научиться выдувать бусины…
 
Но было страшно!
— Это дорого, — я нашла более понятный аргумент, чтобы в этом не признаваться.
— Мы это уже обсуждали. Я как минимум имею право вложить в тебя столько же денег, сколько сэкономил твоей Наталье, — Соболев заметил, что я скривилась и исправился, как умел: — Ну, может, побольше. Все-таки мы с тобой спим.
— И как это называть? — возмутилась я.
— Поддержка малого бизнеса, — ухмыльнулся он как обычно нагло.
По выходным его почти никогда не бывало — приуроченные к выпускным концерты и вечеринки шли сплошной чередой и, бывало, он оставался ночевать прямо на том самом диване в своем кабинете. Зато по понедельникам мы проводили вместе целый день и даже выходили гулять в парк с Писклей за пазухой. Она удивленно таращилась постепенно зеленеющими глазами на окружающий мир и на время даже забывала пищать.
Вообще с каждым днем она вопила все громче, и я с некоторым ужасом думала, что если она так и вырастет певицей, покоя мне в доме не будет. Особенно, если не успею стерилизовать до первой течки.
Вес она тоже набирала бодро, хотя и медленнее, чем громкость. Сначала мы взвешивали малышку на моих ювелирных весах, потом перешли на кухонные, а потом забили. И так было понятно, что маленькая наглая тварь получает достаточно энергии, раз научилась лазить по занавескам и отважно спрыгивать со шкафа, куда ее как-то раз посадил Илья, чтобы дать нам потискаться без маленького любопытного носа.
Кстати, выселять ее с этой целью за дверь тоже было чревато роскошными концертами и процарапыванием глубоких полос в дереве. На нежности нам оставалось только утро, когда Пискля спала или была слишком ленива, чтобы активно участвовать и только наблюдала одним глазом.
Но потом обязательно приходила к нам и увлеченно карабкалась по Илье, пока он гладил ее по солнечной шерстке. В вечернем свете, рыже-золотистом как сама кошка, они с Соболевым казались одной масти. Разве что глазищи у нее были зеленые, а у него серо-голубые, но и те, и другие смотрели нагло и с ощущением своей полной правоты.
Она втыкала крохотные коготки в голую кожу на его загорелой груди, а он даже не морщился, только смеялся и позволял ей грызть его руку и пинать задними лапами, обнимая передними.
Было уже начало июля, выпускная страда заканчивалась, и напряженные морщины на его лбу разглаживались — я помогала им пальцами, а Илья жмурился, подавался к моей руке характерным, подсмотренным у Пискли движением и мурлыкал.
Кошка, посмотрев на это дело, тоже потерлась мордой о его руку — гладь!
И заурчала, пристроившись под широкой ладонью.
Момент был слишком прекрасен, его обязательно должно было что-нибудь испортить.
— Я тебя люблю… — сказал Илья, приоткрывая один глаз, чтобы посмотреть на мою реакцию.
Я замерла.
Осторожно убрала руку.
Открыла рот…
— Нет, не надо говорить «я тоже», — попросил он, кладя пальцы на мои губы. — Не хочу так.
Медленно выдохнула, поцеловала его пальцы и убрала их.
— Я тебя люблю, — сказала я. — Не «тоже». Просто люблю.
Это должен был быть момент самого безоблачного и светлого счастья, но…
Он не знал одной важной вещи обо мне.
Напряжение сгустилось, и даже кошка замерла, переводя взгляд с него на меня, словно чувствуя все невысказанное, что нарастало между нами.
Я набрала в грудь воздуха, но Соболев меня опередил:
— Раз так, я должен тебе кое-что рассказать.

**********
Я помотала головой:
 
— Нет.
— Но…
— Я первая…
Нервно закуталась в одеяло.
Страшно такое говорить.
— В общем… — я запустила пальцы в пушистое пузико Пискли, лениво развалившейся на груди у Соболева. Но когда он накрыл их своей рукой, отдернула. — Прости, наверное, надо было сразу, но…
Произнести это было как прыгнуть со скалы в ледяной водопад.