Следователь по особо секретным делам

7
Лара стояла на углу Моховой и улицы Коминтерна. И не могла отвести взгляд от представшего ей зрелища. Пес, который здесь уже не был призраком, весь извелся, крутясь в нетерпении возле её ног. Но стронуться с места девушка просто не могла: глядела во все глаза на диковинный монумент, воздвигнутый возле главного здания Ленинки. Он не перенесся сюда с Новой Божедомки – от здания Мариинской больницы, где в 1821 году Мария Федоровна Достоевская произвела на свет будущего великого писателя. Там Достоевский стоял – хоть и сильно ссутулившись, а здесь…
– Да кто же это изваял его таким? – произнесла девушка потрясенно.
Бронзовый писатель угнездился на своем сиденье в такой позе, в какой, вероятно, Митя Карамазов должен был сидеть на скамье подсудимых в заштатном городке Скотопригоньевске.
Лара обошла постамент, поглядела на барельеф петербургской набережной на тыльной его части, потом вернулась к исходной точке обзора. И теперь вид памятника почти что заворожил её. Ей показалось, Федор Михайлович сидит именно в такой позе, положив правую руку на колено, поскольку собирается подняться на ноги. И что-то сказать – обращаясь именно к ней, Ларисе Рязанцевой.
Но монумент всё-таки не был статуей Командора. Он не пошевелился и не заговорил. Зато Дик, явно истощивший всё свое терпение, зашелся громким, почти оглушительный лаем. И Лара невольно вздрогнула: в настоящей Москве призрачный пес вообще ни разу не подавал голос, а тут его лай разнесся среди домов раскатисто, как в горном ущелье.
– Ладно, ладно, идем, – проговорила Лара и своей не вполне материальной ладонью провела по бархатистой, совершенно осязаемой морде пса.
И Дик, довольный, снова понесся вперед. А девушка пошла за ним – еще пару раз оглянувшись на неловко откинутую спину бронзового Достоевского.
Они миновали здание Ленинки и подошли к углу дома №5 по Коминтерна: длинному трехэтажному зданию с фронтоном над центральной частью. В конце восемнадцатого века его выстроил для себя Александр Федорович Талызин – знаменитый екатерининский вельможа. Однако его наследники фамильную собственность за собой не сохранили: за время, прошедшее до 1917 года, здание меняло владельцев не один раз. А когда в 1918 году правительство большевиков переехало из Петрограда в Москву, здесь одно время находился даже кабинет самого товарища Сталина. Ну, а сейчас шедевр классицизма отдали в полное ведение трудящихся: в одной его части располагалось общежитие, в другой – коммунальные квартиры.
Но в этой Москве окна здания – все, какие Лара могла видеть, – были задернуты изнутри зелеными бархатными шторами. Так что возникала абсолютная иллюзия, что Дом Талызина дремлет, плотно смежив веки. И Лара только успела подумать об этом, как Дик словно бы задался целью этот сон нарушить: опять оглушительно залаял. Однако теперь уже никуда не побежал: встал подле хозяйки, прикрывая её корпусом.
– Что, мальчик? – Лара потрепала его по холке и проследила направление его взгляда.
Вдоль дома к ним шел человек: мужчина лет пятидесяти на вид, рослый, дородный, облаченный в двубортный сюртук, какие носили, вероятно, в начале девятнадцатого века. Свою шляпу он с головы снял и нес в левой руке. А на лице мужчины, покрытом сизоватыми апоплексическими прожилками, блуждала какая-то опасливая и неширокая – прямо как улица Коминтерна – улыбка.
8
Скрябин выбежал из своей квартиры, и пяти минут внутри не пробыв. Вальмон проводил его обиженным мявом: Николай кинул ему в миску целый круг ливерной колбасы, даже не потрудившись её нарезать. Кот как будто выговаривал какие-то определенные слова на своем языке, пока его хозяин отпирал шкафчик с секретным замком и доставал оттуда тот самый свисток, который выпал из головы инфернального существа в метро.
Николай положил на место свистка конверт с гнусной запиской и подавил желание связаться по телефону со Смышляевым – который наверняка еще не ушел домой. Но звонить ему сейчас означало бы – терять драгоценное время. И, к тому же, решение, как действовать дальше, должно было целиком лежать на его, Николая Скрябина, совести. Другие люди не должны были за последствия этого решения отвечать.
 
Он сунул свисток в брючный карман, а потом быстро проверил пистолет, весь день пробывший с ним в наплечной кобуре, под летним пиджаком. И снова выскочил на лестничную площадку.
9
Лара только теперь осознала: в этом мире, куда она переместилась вечером, ночь так и не наступила. Солнце здесь не светило, но и темно не было. Казалось, Лара просто попала в какой-то пасмурный, но не дождливый день, из числа тех, что чаще выдаются в конце осени, а не в середине лета. И благодаря серому прозрачному свету, насквозь пронизывавшему улицу, девушка могла с полной ясностью видеть черты добродушного округлого лица человека в сюртуке, шагавшего к ней.
Не дойдя до Лары примерно трех шагов, он остановился и отдал церемонный поклон.
– Разрешите отрекомендоваться, – произнес он, слегка грассируя – на французский манер. – Талызин Степан Александрович, ныне – единственный обитатель этого прекрасного дома. – И он повел рукой, указывая на длинную стену фасада цвета кофе, слегка разбавленного молоком.
На Лариного пса, застывшего в напряженной позе, господин Талызин поглядел с изумленной опаской.
– Рязанцева Лариса Владимировна, – представилась девушка и тут же, не выдержав, задала вопрос: – Скажите, то, что я здесь и разговариваю с вами – это значит: я умерла?
– А вы знаете, кто я? – вопросом на вопрос ответил её собеседник.
– Конечно, знаю. – Лара – выпускница Историко-архивного института – даже слегка обиделась. – Вы – генерал-майор, воевали под командованием Суворова, были героем Отечественной войны 1812 года.
Она хотела прибавить: «И промотали огромное состояние, доставшееся вам от отца». Но потом решила, что уместнее будет промолчать.
Однако господин Талызин сам сказал – будто прочел её мысли:
– А в дополнение к тому я был мотом и неумелым хозяином. Так что еще в 1805 году я продал этот дом откупщику-миллионщику Устинову. И теперь в наказание тут застрял. Навсегда, по-видимому. А что касается вопроса о вашей смерти – нет, я не думаю, что вы умерли. Вы отличаетесь ото всех, кого я здесь прежде видел. Даже от вашей собаки – отличаетесь. Вы и сами это заметили, я думаю.
– Да что же это за место такое?! Это прошлое? Или… – Лара припомнила вид своего дома, в котором центральная часть оказалась уничтожена бомбой. – Может быть, это будущее?
– Полагаю, это и прошлое, и будущее одновременно. А для вас – еще и настоящее. Всё вместе. И для тех, кто сюда попадает, оно может выглядеть по-разному. Я общался с другими жителями… Ну, не жителями – с теми, кто эту Москву населяет, – и они рассказывали об одних тех же местах совсем разные вещи. Мой младший брат, Петр Талызин, интересовался мистицизмом. Он – при моей жизни – говорил мне о том, что среди слоев реальности существует так называемое сведенборгийское пространство. Его назвали по имени шведского теософа Эммануила Сведенборга. Увы, я мало что понял тогда из Петиных объяснений. Однако полагаю: всё это, – он огляделся вокруг, – то самое пространство и есть.
– Мне известно, что такое сведенборгийское пространство, – заверила его Лара. – Это – промежуточный мир духов, населенный теми, кто не попал ни в рай, ни в ад, а застрял посередине, как вы. И о вашем брате я кое-что знаю. Он ведь был – генерал-лейтенант, командир Преображенского полка, один из тех, кто составил заговор против императора Павла Первого?
– Здесь никто не был, – строго поправил её Степан Талызин. – Здесь все – есть. А уж мой брат – тем более.
Лара спорить с ним не собиралась. Её совсем другое волновало.
– И как же мне отсюда выбраться? В смысле, вернуться в обычную Москву – не сведенборгийскую?
Господин Талызин коротко и печально рассмеялся.
– Да если бы я это знал – разве я не попробовал бы вернуться туда сам? Хотя бы на один день? Да что там – хотя бы на час! Чтобы узнать, как сложилась судьба моих детей. Или – выяснить, кто сейчас владеет усадьбой Денежниково, которую построила моя мать. Да и сохранилась ли эта усадьбы вообще?