Весь Роберт Маккаммон в одном томе. Компиляция (СИ)

— Позвольте мне.
Мэтью наклонился к кровати, разорвал здоровой рукой бумагу и вытащил ее содержимое на свет лампы. Золотые нити блеснули в ее лучах и отбросили зайчики света налицо магистрата.
Руки его сомкнулись на ткани, коричневой, как густой французский шоколад, и притянули к себе камзол. Из умирающих глаз потекли слезы.
Да, это был дар фантастической цены.
— Где? — прошептал магистрат. — Как?
— Шоукомба поймали, — ответил Мэтью, не видя нужды вдаваться в подробности.
Вудворд прижал камзол к лицу, будто пытаясь вдохнуть от него аромат прошлой жизни. Мэтью увидел, что магистрат улыбается. Кто мог бы сказать, что Вудворд не ощутил запах солнца, сияющего в саду с фонтанами, выложенными зеленой итальянской плиткой? Кто мог бы сказать, что он не увидел золотой отсвет свечей на лице юной красивой женщины по имени Энн, не услышал ее сопрано в теплый воскресный вечер? Кто мог бы сказать, что не коснулась его ручка маленького сына, прижимающегося к доброму отцу?
Только не Мэтью.
— Я всегда тобой гордился, — сказал Вудворд. — Всегда. Я с самого начала знал. Когда увидел тебя… в приюте. Как ты держался. Что-то… иное… неопределимое… но совсем особенное. Ты где-то оставишь свой след. В чем-то. Чья-то жизнь глубоко изменится… только потому, что живешь ты.
— Спасибо, сэр, — ответил Мэтью. Других слов он найти не мог. — И я… тоже… благодарен вам за вашу заботу обо мне. Вы всегда со мной обращались… разумно… и справедливо.
— Мне полагается, — сказал Вудворд и сумел едва заметно улыбнуться, хотя в глазах его стояли слезы. — Я ведь судья.
Он протянул руку Мэтью, и юноша принял ее. Они сидели молча, а за окном ночная птица пела о радости, вырванной у отчаяния, о новом начале, пребывающем в каждом конце.
Небо стало уже светлеть, когда тело магистрата застыло после часа последних страданий.
— Он уходит, — сказал доктор Шилдс, и лампа отразилась двумя точками в стеклах его очков.
Бидвелл стоял в ногах кровати, Уинстон в дверях. Мэтью так и сидел, держа руку Вудворда, склонив голову к лежащей у него на коленях Библии.
В этом последнем этапе путешествия речь магистрата стала едва разборчивой, когда он еще мог говорить вопреки боли. Обычно слышались только мучительные стоны, когда персть земная превращалась во что-то другое. Но теперь, в повисшем молчании, умирающий будто хотел вытянуть собственное тело к какому-то неведомому входу, и засияли золотые полосы камзола, надетого на него. Голова прижалась к подушке, и магистрат произнес три отчетливо различимых слова.
— Почему? Почему? — прошептал он, второй раз тише, чем в первый.
И последнее, едва слышное, почти облачко дыхания:
— Почему?
Великий вопрос, подумал Мэтью. Последний вопрос, вопрос исследователя, которому не суждено вернуться и поделиться знаниями о новом мире.
Тело магистрата достигло вершины напряжения… застыло… застыло… и потом наконец Мэтью увидел, что ответ дан.
И понят.
Тихий, почти неощутимый выдох. Вздох нашедшего покой.
Пустая оболочка Вудворда затихла, рука разжалась.
Ночь кончилась.
  
Глава 44
 
Не успел Мэтью постучать в дверь кабинета, как Бидвелл ответил:
— Входите!
Мэтью открыл дверь и увидел Бидвелла за его массивным столом черного дерева, а перед ним на стуле сидел Уинстон. Ставни были открыты утреннему солнцу и теплому ветерку.
— Миссис Неттльз сказала, что вы хотите меня видеть.
— Совершенно верно. Войди, пожалуйста! Возьми стул.
Он показал на другой стул в комнате. Мэтью сел, заметив пустое место на стене, где висела карта Флориды.
— Мы тут проводим учет с Эдуардом, — сказал Бидвелл. Он был одет в пунцовый костюм с кружевной рубашкой, но на нем не было его любимого роскошного парика. На столе стоял прямоугольный деревянный ящичек примерно девять дюймов на семь. — Я пытался тебя найти. Выходил пройтись?
— Да. Пройтись и подумать.
— Что ж, денек для этого приятный. — Бидвелл сложил руки на столе и взглянул на Мэтью с выражением подлинной заботы. — Ты как, в порядке?
 
— Да. Или… скоро буду.
— Это хорошо. Ты человек молодой, сильный и выносливый. И, должен сказать, один из самых крепких людей, каких мне приходилось видеть. Как твои раны?
— Ребра еще болят, но это терпимо. Рука… боюсь, кончилась. Доктор Шилдс говорит, что еще может вернуться чувствительность, но исход неясен. — Мэтью пожал одним плечом. — Он говорит, что знает в Новом Йорке доктора, который творит чудеса с помощью новых методов хирургии, так что… как знать?
— Да, я слышал, что доктора Нового Йорка довольно… гм… радикальные. И цены у них тоже радикальные. А как рана на голове?
Мэтью тронул свежую повязку, которую наложил утром доктор Шилдс. В процессе манипуляций доктор был возмущен индейским способом лечения с помощью табачных листьев и отваров трав, но и заинтригован положительной динамикой.
— Шрам, к несчастью, будет предметом разговоров всю мою оставшуюся жизнь.
— Может быть. — Бидвелл откинулся на спинку кресла. — Зато женщины так любят лихие шрамы! И смею сказать, что внукам он тоже понравится.
При этой лести Мэтью счел нужным осторожно улыбнуться.
— Вы смотрите вперед на больше лет, чем я рассчитываю потратить.
— Кстати о грядущих годах, — сказал Уинстон. — Каковы ваши ближайшие планы?
— Я о них пока еще не подумал, — вынужден был признать Мэтью. — Кроме как о возвращении в Чарльз-Таун. Магистрат назвал мне имя своего коллеги в Манхэттене и сказал, что я найду у него место, но… честно говоря, я пока не решил.
Бидвелл кивнул:
— Это можно понять, слишком о многом пришлось тебе думать. Скажи, ты одобряешь место, которое я выбрал для могилы Айзека?
— Да, сэр. Честно говоря, я прямо сейчас оттуда. Очень красивое, тенистое место.
— Хорошо. Ты думаешь, он не имел бы ничего против того, что он будет… гм… лежать отдельно от прочих на кладбище?
— Совершенно ничего. Он всегда любил уединение.
— Когда-нибудь, когда придет время, я распоряжусь обнести могилу изгородью и поставить подходящий памятник за ту службу, которую он сослужил Фаунт-Роялу.
Мэтью опешил.
— Постойте, — сказал он. — То есть… вы здесь остаетесь?
— Да, Уинстон вернется в Англию, работать в тамошних офисах, а я буду ездить туда и обратно согласно требованиям ситуации, но я собираюсь возродить Фаунт-Роял и сделать его таким же великим — нет, вдвое против того, — каким я хотел его видеть.
— Но… но город мертв! Здесь и двадцати человек не наберется!
— Двадцать горожан! — Бидвелл хлопнул кулаком по столу, и глаза его сияли возвращенной целью. — Значит, город не умер!
— Может быть, фактически и нет, но мне кажется…
— Если фактически, то и никак не умер! — перебил Бидвелл, демонстрируя что-то от своей прежней бесцеремонности. Тут же сам себя на этом поймал и немедленно постарался загасить огоньки от трения. — То есть я хочу сказать, что не брошу Фаунт-Роял. Потому что вбухал сюда кучу денег, и особенно потому, что так же горячо верю: верфь и порт на крайнем юге не просто выгодны, а жизненно необходимы для будущего этих колоний.
— Как же вы тогда будете возвращать городу жизнь?
— Так же, как начинал. Повешу объявления в Чарльз-Тауне и других городах на побережье. И в Лондоне. И при этом придется торопиться, иначе я наткнусь на конкуренцию в собственной семье!
— Конкуренцию? Какую? — спросил Мэтью.
— От моей младшей сестры! Которая всю дорогу болела, и я для нее лекарства покупал! — мрачно сказал Бидвелл. — Когда мы с Уинстоном поехали в Чарльз-Таун искать уехавших актеров, мы заглянули на склад в гавани. И там увидели груз, который эти собаки от меня скрыли! К счастью, мистер Уинстон сумел убедить сторожа открыть одну дверь — и можете себе представить, как я чуть не рухнул на пол, увидев контейнеры с моей фамилией! В общем, мы еще добыли пачку писем… — Бидвелл скроил такую гримасу, будто его тошнило. — Эдуард, расскажите ему сами! Мне даже думать об этом противно!