Отбившийся голубь. Шпион без косметики. Ограбление банка
Потом они бесшумно прошагали по белому ковру и постучали в дверь дяди Эла особым условным стуком. Это и дурак бы понял, едва услышав их: тук, тук–тук–тук, тук.
Дверь тотчас же открылась, и в коридоре показалась голова дяди Эла.
– Ну? – спросила голова. – Разобрались с ним?
Дядя Эл – здоровенный грузный дядя, состоящий на две трети из мускулов, а на оставшуюся треть – из спагетти. У него черные волосы – настолько густые и блестящие, что большинство людей принимает их за парик. Лицо дяди представляет собой обычный набор из рта, глаз, бровей, щек, подбородка и ушей. Все это добро размещено вокруг носа, размерами и формой похожего на клюв орла, грозно нависающий над жалкой двадцатипятицентовой сигарой. Летом, когда он в майке играет на пикниках в мяч, видно, что его мясистые руки, мясистые плечи и мясистая грудь тоже сплошь поросли черными волосами. Не знаю, как насчет его мясистого брюха, но предполагаю, что и оно черным–черно от растительности. Когда дядя сидит в слишком мягком кресле, закинув ногу на ногу, глазам является еще один густо заросший участок местности, простирающийся от черных носков до черных манжет на брюках.
В обычных условиях голос дяди Эла вполне под стать его мясистости и волосатости. Это бас, благодаря которому без дяди не обходится ни один самодеятельный квартет парикмахеров при выездах на вышеупомянутые пикники.
Но сейчас, когда дядюшка спросил: «Разобрались с ним?», голос его звучал по меньшей мере двумя октавами выше. Я впервые в жизни видел своего дядю Эла напуганным.
– Нет еще, – ответил ему один из парней и, в свою очередь, осведомился:
– Не у тебя ли он в квартире?
– Ты что, смеешься? – сказал дядя Эл.
– Не будешь же ты его прикрывать, – подал голос второй убийца. Агриколе это не понравилось бы.
– Меня это дело не касается, – заявил дядя Эл. – Я не хочу в него впутываться, совсем не хочу.
В коридоре торчала только его голова с испуганной физиономией.
Пока я стоял на бетонной лестнице среди желтых стен, прижавшись лбом к краю двери, и, моргая, смотрел на узкую вертикальную полоску коридора, до меня начало кое–что доходить. Там, в Канарси, когда эти парни подвалили ко мне, я первым делом решил позвонить дядюшке Элу, единственному знакомому мне члену организации. Я тогда был слишком встревожен и напуган, чтобы понять, почему он так говорит со мной по телефону. Я просто думал, что дядя Эл не расположен к беседе. И теперь, когда я отчаянно ломился к нему в дверь, мне в голову пришла та же мысль. Наши отношения всегда были немного натянутыми, и мы оба испытывали определенную неловкость, общаясь друг с другом. Так почему на этот раз должно быть иначе?
Но когда я увидел его физиономию, которая висела в коридоре, будто отделившись от туловища, когда услышал этот его голос, до меня дошло, что путешествие свое я предпринял напрасно. Дядя Эл не поможет мне, потому что он не способен мне помочь. Он слишком напуган.
Я стоял в коридоре, делал одно обескураживающее открытие за другим, а убийцы тем временем продолжали беседу с дядькой.
– Он поднялся сюда, – сказал первый таким тоном, будто предъявлял дяде Элу неопровержимое обвинение.
– Я что, пойду против Агриколы? – спросил их дядя Эл. – Дурак я, что ли?
Это была одна из его любимых присказок. В молодости он работал таксистом, и теперь, вспоминая те дни, все время восклицал: «По гроб жизни баранку крутить? Дурак я, что ли?» При этом подразумевалось, что ответ должен быть отрицательным.
Первый убийца тем временем твердил свое:
– Он поднялся сюда. И не спускался.
– А как насчет крыши? – спросил дядя Эл.
Оба убийцы покачали головами.
– Чепуха, – сказал первый. – Он пришел сюда, чтобы разыскать тебя.
– Впусти–ка нас, – потребовал второй.
– Слушайте, мне и так неприятностей хватает, – ответил дядя Эл. – Жена не в курсе дел, понимаете? Этот ублюдок – сын ее сестры. Ясно, что я имею в виду? Тьфу! Да как мне это вам втолковать среди ночи!
– Нам нужен сопляк, – изрек второй убийца.
Первый все никак не мог расстаться со своей идеей.
– Он поднялся сюда.
– А может, поднялся да и опять спустился? – предположил дядя Эл.
– Как? – спросил второй убийца. – Мы сами ехали на лифте. Вот он стоит.
– Бандит повернулся и указал на лифт рукой.
– Лестница, – сказал дядя Эл. – Возможно, он спустился по лестнице.
– По какой лестнице? – в один голос произнесли убийцы, а я подумал, что еще могу понять неспособность дяди помочь мне, но вот, начав помогать им, он явно хватил через край.
Дядя Эл присовокупил к голове еще и руку, высунув ее в коридор. Он показал прямо на меня и сообщил:
– Вон там есть лестница.
Убийцы повернулись, посмотрели сначала в мою сторону, потом друг на друга и двинулись вперед.
Вот и все.
Я ринулся вниз, перепрыгивая то через две, то через три ступеньки разом. У меня был выбор, либо бежать быстро, либо двигаться бесшумно, но медленно. Я предпочел первое. Думаю, они слышали, как я удираю. Ведь я тоже слышал, как они догоняют меня.
Двери, двери, двери, одни двери кругом. Я толкнул дверь на первом этаже и ворвался в вестибюль, потом через дверь вестибюля проскочил в тамбур и шмыгнул в дверь, которая вела на улицу. Длинная черная машина по–прежнему стояла перед домом. В ней никого не было. Я повернул налево к Центральному парку и дал стрекача.
***
Убедившись, что они бросили гоняться за мной и убрались восвояси, я выполз из кустов и побрел через парк в сторону Вестсайда.
Погоня прекратилась (во всяком случае на время), угар прошел, и я начал мерзнуть. Примерно без четверти четыре утра. Среда, двенадцатое сентября. Я точно не знаю, какая была температура, знаю только, что слишком низкая, чтобы разгуливать по Центральному парку в рубахе с закатанными рукавами.
Торопливо шагая в западном направлении, я размахивал руками, будто пьяница, ведущий спор с самим собой, и размышлял о своем будущем, которое представлялось мне и весьма туманным, и совсем недолгим.
Как же мне быть, куда податься? На какое–то время мне удалось оторваться от убийц, но я достаточно знал об организации из газет и телепередач и понимал, что не смогу избавиться от нее раз и навсегда. Она не оставит меня в покое, как бы проворно я ни бежал и как бы далеко ни удрал. Я был меченым, и щупальца организации настигнут меня в любом убежище, дабы осуществить свою скорую расправу.
Единственной целью моего бегства был дядя Эл. От него я ждал защиты, в нем рассчитывал встретить союзника, с его помощью надеялся получить объяснение тому, с какой стати меня заклеймили черной меткой. Я все еще считал это недоразумением, какой–то ошибкой, и единственное, что мне надлежало сделать, – это обнаружить ошибку и исправить ее.
Но что теперь? Временно я в безопасности – и только. У меня нет пальто, почти нет денег, и сейчас, когда волнение ненадолго улеглось, я почувствовал, что вконец изнемог. Мне уже давно полагалось бы отойти ко сну.
Пересекая парк, размахивая руками, подпрыгивая и бегая кругами, чтобы согреться, я пытался сообразить, что же мне теперь делать. Больше всего мне хотелось найти какое–нибудь местечко, чтобы отогреться и поспать, какое–нибудь местечко, где я буду в безопасности.
Как насчет квартиры матери? Там даже сохранилась парочка моих пиджаков школьных времен. Я мог выспаться, согреться, перекусить, а уж завтра решить, что надо делать.
Но нет. Разве эти двое убийц не направились прямиком к дяде Элу? Разве это не означает, что они все про меня знают? Знают, к кому я пойду, куда побегу. Может, сейчас они устроили засаду в доме матери и дожидаются моего появления.
Стало быть, надо идти куда–то еще. Куда–то еще. Но куда еще?
Добравшись до Западной Сентрал–Парк–авеню, я так ничего и не придумал.
Я вышел из парка между 62 и 63–й улицами, с минуту постоял на тротуаре, потом пересек проспект и двинулся по 62–й. Теперь, когда я наметил себе хоть какое–то место назначения, стоять истуканом было слишком холодно.