Отбившийся голубь. Шпион без косметики. Ограбление банка

Он отпустил какой–то комплимент по адресу миссис Бодкин, которая зарделась от удовольствия, и ушел.
А я остался сидеть, мысленно проигрывая наш разговор и не испытывая ни малейшей радости.
— Кушайте, кушайте, — сказала мне миссис Бодкин. — Вы что–то совсем не едите.
19
Вот, значит, в чем заключается мое амплуа, по мнению Тен Эйка: он считает меня громилой. Вероятно, я был единственным в мире громилой среди пацифистов.
Юстэли и правда прибыл вскоре после наступления темноты. Точнее, спустя несколько минут, почти сразу же после того, как Маллиган и его веселые парни отправились на машине в вечность и забвение. Я заметил, как Эли Злотт смотрит им вслед из окна гостиной, любуясь делом своих рук и зная, что плодами его работы скоро будут любоваться другие люди. Полагаю, он не видел большой разницы между кельтами и тевтонами.
Армстронг уже был в доме. Хоть один из «специалистов» Тен Эйка оказался и впрямь мускулистым. Когда Юстэли подогнал свой «меркьюри» позапрошлого года выпуска к задней двери дома, Армстронг спустился вниз с двумя черными чемоданами, каждый из которых я едва мог сдвинуть с места. Нацист запихнул их в багажник, Юстэли наскоро посовещался с Тен Эйком в углу гостиной, потом с благодарностью отказался от предложенного миссис Бодкин сладкого пирожка с кофе, и в этот миг Тен Эйк поманил меня за собой на второй этаж.
Мы добрались до помещения на верхней площадке лестницы и вошли в комнату, где дети Востока собирали свои автоматы. Сборщики уже ушли, но плоды их трудов лежали на столе стволами в мою сторону.
Тен Эйк сунул мне в руку пистолет и тихо сказал:
— Пока будете ехать на север, не обращайте внимания на Армстронга. Он слабоумный и предан делу. Но за Юстэли нужен глаз да глаз. Мортимеру доверять — что вилкой суп хлебать.
Оказывается, пистолет тяжелее, чем я думал (стоит ли говорить, что я впервые в жизни держал в руках оружие?). Он оттянул мне руку так, что хрустнуло запястье. Я кивнул и сказал:
— Ладно, я послежу за ним.
При этом я терялся в догадках, не зная, что предпринять, если Юстэли и впрямь выкинет какой–нибудь номер.
— Вам придется быть начеку только по пути на север, — наставлял меня Тен Эйк. — Пока будете везти наличные. Продать пластиковую взрывчатку не так–то просто, поэтому вряд ли Мортимер станет дергаться на обратном пути.
— Ладно, — сказал я. — У Армстронга есть оружие?
— Да, — ответил он и сразу пришиб мою зарождающуюся надежду, добавив: — Но на его помощь не рассчитывайте, такие дела ему в диковину.
— Значит, вся тяжесть ляжет на меня.
— Тут вы моя правая рука, Рэксфорд, — он сверкнул глазами и ощерился в улыбке. — Мы с вами одной породы. — Тен Эйк похлопал меня по плечу. — И понимаем друг друга.
Вооруженный этим ложным убеждением, я спустился вместе с Тен Эйком вниз, где миссис Бодкин подала мне чернокрасную клетчатую охотничью куртку, наследство покойного мистера Бодкина, и заставила натянуть ее.
— Ночами еще холодно, — сказала она, — а у вас нет пальто.
У Юстэли тоже не было пальто. Он выглядел подтянутым и щеголеватым в своем жемчужно–сером костюме, переливавшемся всеми цветами радуги. Миссис Бодкин не стала навязывать ему старую конскую попону. По какой–то неведомой причине она прониклась расположением ко мне и неприязнью к Юстэли. Может быть, потому что я отведал ее блинчиков, а Юстэли отказался от сладкого пирожка.
Каковы бы ни были причины, я не смог отбояриться от этой чертовой куртки. В конце концов я натянул ее, поблагодарил хозяйку за заботу и неуклюже вывалился из дома, будто медведь Смоки, запакованный в картонную доску для шашек. Миссис Бодкин крикнула мне вслед:
— Только не вздумайте ее снять!
— Хорошо, — пообещал я и заметил, как из–за ее плеча выглядывает Тен Эйк, следя за нами и усмехаясь себе под нос. Он явно интересовался вопросом о том, как люди становятся и перестают быть хозяевами положения. В этой пустячной истории с охотничьей курткой я пошел на поводу, натянув на себя одежду, носить которую мне вовсе не хотелось, и Тен Эйк блаженствовал, наблюдая, как меня берут в оборот. Он испытывал прямо таки болезненную радость. Кроме того, подозреваю, что он побаивался и уважал меня, считая ровней себе, и ему было приятно видеть, как я сажусь в лужу — неважно, по–крупному или по мелочи, — тогда как он остался бы на высоте, попав в такое же положение.
 
Дав клятву верности охотничьей куртке и беспрерывно повторяя, что буду ее носить, я забрался на заднее сиденье «меркьюри», которое по странному стечению обстоятельств оказалось таким же клетчатым, как и куртка, только красные клетки были немного нежнее по тону, ближе к оранжевому. Юстэли устроился на пассажирском месте впереди, Армстронг сел за руль, ему предстояло первому крутить баранку.
Подъездная дорожка миссис Бодкин примыкала к проселку, который тянулся через лес и соединялся на дальней опушке с гудроновым шоссе окружного значения. То, в свою очередь, с автострадой, ну а дальше — магистраль под странным названием Садово–Парковый бульвар. Этот бульвар привел нас к транс–нью–йоркскому шоссе, которое шло через весь штат на север.
Пока Армстронг объезжал дом и выруливал на проселок, Юстэли молчал, но когда мы оказались на гудроне, он предостерег фашиста:
— Не нарушайте правил движения. Не дай Бог, полиция остановит. Машина–то краденая.
Я зажмурился.
20
С учетом всех обстоятельств мы довольно быстро доехали до места встречи на шоссе № 9, чуть севернее Чейзи и на восемь миль южнее канадской границы. Справа от нас, за озером Шамплейн, уже вставало солнце. Я сменил Армстронга за рулем и вез своих спутников по шоссе, а последние миль сто шоферил Юстэли. В отличие от меня, он замерз, поэтому, передавая ему руль, я присовокупил к браздам правления и охотничью куртку.
— Вернете, когда будем подъезжать к дому, — сказал я. — Миссис Бодкин не должна заподозрить, что я ее снимал.
— Старая ворона, — весьма невежливо отозвался о ней Юстэли и с трудом натянул охотничью куртку поверх своего жемчужно–серого костюма. На нем даже это одеяние выглядело почти изысканно. Что ж, одни умеют носить вещи, другие — нет.
Пока мы преодолевали эти сто миль, Армстронг не умолкая грозился заснуть, но меня это совсем не устраивало. Я хотел, чтобы Юстэли знал: если он задумает выкинуть какой–нибудь номер, ему придется иметь дело с двумя бдительными противниками. Поэтому, когда сердито клюющий носом Армстронг растянулся на заднем сиденье, я устроился рядом с Юстэли и принялся занимать моих попутчиков беседой (в основном, конечно, Армстронга), болтая обо всем, что приходило в голову. Лишь по чистой случайности я ни разу не ударился в пацифистскую агитацию.
Но если Юстэли и вынашивал замысел смыться с чемоданами, полными денег, то внешне он этого никак не выказал. Управление машиной поглощало все его внимание, и он только вежливо хихикал всякий раз, когда в моей дурацкой болтовне вдруг проскальзывала шутка. Да и вообще вел себя выше всяких похвал.
Место встречи представляло собой заброшенный овощной ларек на восточной обочине шоссе № 9. Он пришел в упадок, когда поток туристов из Штатов в Монреаль потек по другому руслу, недавно построенному шоссе № 87, многорядной дороге, проложенной в обход всякой цивилизации.
Мы первыми подъехали к ларьку, загнали за него машину и вылезли, чтобы размять ноги.
— Смотрите, не забудьте стереть отпечатки пальцев, — велел нам Юстэли, старательно протирая руль носовым платком. — Машина останется здесь.
Мы стерли наши отпечатки.
Грузовик приехал спустя четверть часа, его сопровождал крошечный пыльный черный «санбим». (Грузовичок казался старым, усталым и перегруженным. Одна из тех страдающих астмой колымаг, на которых в годы Великой депрессии ездили Джон Гарфилд и Ричард Конт. Только на тех были калифорнийские номера, а на этой — номера канадской провинции Онтарио. Второе отличие заключалось в грузе: те маленькие машины обычно возили помидоры, а в этой лежала взрывчатка, которой хватило бы, чтобы вновь стереть с географических карт все шоссе № 87.)