Полуночные поцелуи (ЛП)

— Должна ли я сделать это в пятый раз? Это твое любимое число, не так ли?
Папа, очевидно, не ценит моего легкомысленного отношения и перестает рубить, чтобы бросить на меня свой тренерский взгляд.
— Грета.
Я упоминала, что моя мама научилась предупреждающему голосу у моего отца? Я тщательно обдумываю свои слова, прежде чем продолжить.
— Я плохо учусь только в одном классе, — выбор слова осмотрительный, но я все еще не могу спастись от его смертоносного взгляда.
— Который?
— Экономика.
Папа вздыхает.
— Насколько он может быть трудным? — мама щебечет.
— Спрос и предложение. Ну вот и все.
— Ты можешь быть профессором вместо моего? — бормочу я.
Папа складывает руки на груди, выражение презрения на его лице становится все более глубоким. Я не могу понять, говорит ли он со мной как тренер или как отец.
— Грета, для тебя неприемлемо провалить еще одно занятие. Не после того, как ты снова и снова обещала мне, что улучшишь свои оценки. Ты едва набираешь средний проходной балл.
Я предпочитаю молчание, а он упорствует, не в силах скрыть своего разочарования. Недостатком того, что я дочь тренера, является то, что у него нет фильтра на работе, и это означает, что у него нет фильтра дома.
— Это не тот вопрос, который ты можешь игнорировать. Это серьезно. Все, что ты делаешь, это тратишь мои деньги на бесполезные вещи. Ты почти не учишься. Ты ставишь меня в неловкое положение, ведя себя так академически безрассудно. Я едва могу смотреть на декана или ректора, зная, как плохо у тебя идут дела. И если ты думаешь, что я собираюсь продолжать терпеть эту небрежность, ты не в своем уме, — движения его рук показывают, насколько он на самом деле разъярен.
— У меня есть правила, Грета, а ты последовательно, и очень нагло, пренебрегала ими, думая, что каким-то образом имеешь право на все без каких-либо усилий с твоей стороны.
Чмокающий звук эхом отдается от высоких потолков, когда он сильно хлопает по столешнице, его щеки краснеют. В его словах проступают нотки кабильского акцента. Не имеет значения, что он не совсем свободно владеет языком, эта густая речь всегда появляется, когда он сердит.
Однако я слишком привыкла к этому, поэтому даже не вздрагиваю.
— Я имею в виду, как я могу заставить своих игроков следовать моим правилам, а мою собственную дочь ‒ нет? — Он качает головой, делает несколько глубоких вдохов, затем продолжает рубить.
— Это мое последнее предупреждение, Грета. Мы с твоей матерью сыты по горло тем, что всегда разочаровываемся в твоей посредственности и отказе бросить вызов самой себе. Если я увижу еще одну неудовлетворительную оценку в твоем зачете после этого семестра, я расторгаю твою аренду, и ты переезжаешь обратно сюда.
Даже когда я получала хорошие оценки, ты не мог сказать ничего хорошего. Никто никогда не сможет тебе угодить. Какой смысл пытаться?
У меня на кончике языка вертится так много ответных слов. Один — это нахуй, а другой — это тебя, в этом определенном порядке. Но рядом с моим отцом я научилась подавлять свое врожденное желание высказывать то, что думаю.
И когда я говорю «научилась», я имею в виду трудный путь. Итак, я прикусываю язык, готовый пустить кровь, если это означает, что я могу предотвратить взрывную драку. Я не хочу портить себе настроение для похода в клуб позже.
— Да, сэр, — отвечаю я машинально, в моей речи очевидна насмешка. Я уверена, что он поймет это и, возможно, прокомментирует, как мне нужно научиться уважать его при обсуждении серьезных вопросов, но он этого не делает.
Когда я буду лежать в постели и ждать, когда ко мне придет сон сегодня вечером, я уверена, что буду думать обо всех других вещах, которые я могла бы ему сказать. Но сейчас я не позволю ему победить. Я не позволю ему влиять на меня. Я останусь отстраненной и незатронутой, потому что именно так можно победить Сахнуна. Вот как ты остаешься в живых. В моем отце есть двойственность, которую, казалось бы, можно включать и выключать по своему желанию. Очень немногие люди видели его с обеих сторон, учитывая, как проницательно он разделяет людей в своей работе и личной жизни. Я думаю, что я единственная, кто вообще нашел эти две стороны.
 
Семейная сторона, это забота о его детях и жене, и делать все, что в его силах, чтобы обеспечить их безопасность, благополучие и удовлетворенность. Эта сторона может быть глупой и крутой, и только в таких условиях кто-нибудь видит моего отца расслабленным и улыбающимся.
Кроме того, есть тренер, который думает, что он всегда прав, и хочет, чтобы все, кто в этом участвует, выполняли его указания именно так, как он себе это представляет. Неудача возможна только в том случае, если этот человек может выдержать натиск пыток и насмешек, которые сопровождают его. Ожидается совершенство, а посредственности избегают.
Джулиан всегда, казалось, хорошо справлялся с обеими сторонами, в то время, как я терпела только первую, бунтуя против второй, заставляя моего младшего брата брать на себя большую часть ответственности.
Если бы только я немного помогла ему вынести это бремя…
Все это для того, чтобы сказать, что мой папа неплохой парень. У него есть свои недостатки, но какой родитель идеален? Если бы это было так, терапевты остались бы без работы.
На кухне воцаряется неловкая тишина, звуки лязгающих столовых приборов и ритмичных отбивных пронзают воздух оркестром беспокойства. Я заканчиваю с петрушкой и отдаю папе тарелку, не глядя, напряжение между нами все еще ощутимо.
— Что было нужно Отису, Фарид? Зачем он заходил? — спрашивает мама, эффектно меняя тему. Напряжение рассеивается, и мы все заметно расслабляемся. Моя мама всегда была миротворцем, даже когда она ведет себя как агрессор. Кто-то должен это сделать, и поскольку Джулиана больше нет с нами, а мы с папой слишком похожи по характеру.
— Он просто хотел получить гарантию, что выйдет на поле завтра. Он зол из-за той статьи, которую Мика Грин написал в Sports Exclusive о несостоявшихся спортсменах колледжа.
— Отис? Какой Отис? — это имя кажется мне странно знакомым.
— Отис Морган. Последние два года он был моим стартовым квотербеком. Помните первокурсника, который забил семь стремительных тачдаунов в свой первый год? Это он.
— О, да, — я хлопаю в ладоши. Его размытый образ мелькает в моем сознании. Я помню, как мой отец говорил о том, чтобы завербовать его на выпускном курсе, поехать на неделю в Дейтон, штат Техас, чтобы разведать его, и сделать ему устное предложение после того, как он стал свидетелем одной игры.
Я никогда не встречалась с этим парнем, но я видел достаточно его снимков на ESPN, чтобы, если бы я столкнулась с ним на улице, я уверена, что узнала бы его.
— Что случилось с ним в этом году? Он выиграл «Хейсман» в декабре прошлого года, а потом бац, он исчез. Милтон Такерсон был вашим стартовым игроком с начала сезона, верно?
Такерсон неплох, но он — определение среднестатистического игрока. С тех пор как Морган, мощный квотербек на пути в НФЛ, выбыл из строя из-за травмы, у Такерсона было больше времени проявить свои навыки.
Но он хорош только в студенческом футболе, и в этом нет ничего особенного.
— Такерсон и Уайт. Что касается Моргана… Он получил поцелуй смерти в феврале, — тень печали омрачает моего отца. Независимо от того, насколько большим придурком он является для своих игроков, он любит их. Есть ли у него развратный, запутанный, граничащий с оскорблением способ показать это? Абсолютно. Делает ли любовь это приемлемым? Черт возьми, нет. Но все равно это любовь.
Я думала, что это изменится после Джулиана, но, думаю, нет.
Я делаю глубокий вдох и сочувственно морщусь.
— Да, это отстой. Но сейчас с ним, должно быть, все в порядке, если ты планируешь вернуть его?
— Физически да. Он убивал себя на терапии и практике. Но мысленно… нет. Парень продолжает портить мне настроение, как будто все его природные таланты и все те стратегии, которым мы его научили, пошли насмарку после его травмы. Вчерашняя тренировка была ужасной. За последний час он немного улучшился, но не настолько, чтобы я почувствовал уверенность в его способностях.