ОПГ «Деревня» 4 (СИ)

— Куда он поедет, дурья твоя голова⁈ В какую такую столицу, тут же средневековье! — Обычно спокойная и покладистая супруга от новости, что сын чуть ли не на войну уезжает, словно взбеленилась. — Сам чуть ли не живешь на заводе своем, даже ешь в столовой, мог бы кровиночку и к себе пристроить!
— Я щас тебя пристрою, в заводскую столовую! Декретный отпуск догуляешь, Равиля в ясли, сама на работу!
Самому Фанису было невдомек о баталии, развернувшейся в семье, после коварства Мани, дружившей с ними все детство и тут сделавшая такой финт, выбрав Ермолова — ничто его дома не держало. А после её объяснений, почему она предпочла офицера им, понял — пора взрослеть. Жалованное отцу дворянство на него не распространялось, так как было личным. Да и не лежала душа у Фаниса пользоваться чужими заслугами, с детства отец привил правильное понимание жизни. Фанис и в кузне с ним частенько занимался, и в гараже пропадал после уроков, руки росли откуда надо, но идти на завод, под начало родителя — не хотелось.
А тут словно звезды сошлись — и у казаков понравилось, и с пацанами сдружился (не без выяснения отношений и иерархии поначалу). И старый батин дембельский альбом, с отделанными фольгой уголками, который он любил рассматривать с детства — заиграл новыми красками и смыслами. А Манино грядущее замужество — подтолкнуло к окончательному решению.
Чуть меньше месяца заняло путешествие с Южного Урала в Санкт-Петербург, для привыкшего к интенсивным тренировкам и физическим нагрузкам Фаниса дорога показалась увеселительной прогулкой. Ну и новизна впечатлений — словно в исторический фильм попал. Однако подростковая психика очень пластична и вскоре всё окружающее стало восприниматься как должное, словно родился здесь, в эту эпоху…
По вечерам, на ночевках, уставшие бойцы, наевшись приготовленной в полевой кухне каши с мясом, не разделяясь на казаков и гатчинцев, вместе пели:
'Зачем ты это сделала, надела платье белое,
Кольцо на руку нежную, на голову фату.
А может, ты забыла, как мне ты говорила,
Как часто говорила, что я тебя люблю.
Сбивая чёрным сапогом с травы прозрачную росу,
Наш караул идёт тропой, и каждый к своему посту.
И каждый думает о том, что дома ждут, что дома пишут, —
Любимый, милый, дорогой, — тебя я жду, тебя я слышу.
Когда шинель снимая с усталых плеч, снимая,
О милых вспоминая, они ложатся спать,
И снятся им родные леса, поля густые,
И девушки, которые их обещали ждать…'
Фанис при этом вспоминал курносую Маню — во всё остальное время воспоминания о бывшей однокласснице старательно гнал прочь, руководствуясь принципом — с глаз долой, из сердца вон. И если днём, за хлопотами и дорогой это удавалось, то по вечерам, да с такими песнями — образ Мани неизменно всплывал в памяти.
О том, что Фанис из будущего, знал только их отряд, остальным это было ни к чему. А через неделю пути Фанис столкнулся с бывшим депутатом, взятым императором, как он и грозился — для обслуживания оргтехники. А почему столкнулись только спустя неделю — Никита и здесь проявил чудеса изворотливости и приспособился к обозу, чтоб не топать своим ходом. А пусть и в относительном, но комфорте — трястись в повозке. Аргументировал это тем, что как специалист по компьютерам — должен день и ночь находиться поблизости от механизмов, чай не своевольничает, а самим самодержцем приставлен! И ведь не врал, через день по указанию Павла Петровича разжигали генератор, подключали к нему ноутбук и ближайшее окружение коротало вечер за просмотром достояния потомков.
Никита, увидев Фаниса — обрадовался и даже раскрыл рот и по бабьи всплеснул руками, однако оскал Фаниса и украдкой показанный кулак — несколько смазали радость от встречи. А Фанис, убедившись, что Никита его понял, ещё раз погрозил кулаком и исчез их зоны видимости. Для того, чтоб в вечерних сумерках появиться у расположившегося под охраной Никиты рядом с тарахтящим газовым генератором, перекинуться парой слов с караулом, беспрепятственно его пропустившим.
 
— Я же тоже тебя рад видеть, Никитос! — Белозубо улыбнулся, правой рукой дал краба, левой без особого усердия, для порядка, дал Никите в зубы. Потом протянул смартфон с зарядником. — На вот, зарядишь, утром заберу. И не чуди, Никита, ты меня не знаешь, я тебя тоже! И вообще, помни, что по краю ходишь! Тут тебе не деревня, а за компами с генератором я и сам присмотрю в случае чего, так что нос не задирай особо!
Никиту после встречи с земляком как подменили, внезапно раздувшееся на ровном месте самомнение сдулось, словно воздушный шарик, в который ткнули горящим окурком.
Затем и для потомков, и для уральских казаков — была встреча со столицей и Гатчиной. Санкт-Петербург впечатлил даже потомков, что уж говорить про пацанов, которые хоть только что и проехали по доброй части империи, но такие величественные и монументальные сооружения видели впервые. А что до Гатчины, при виде её потомкам одновременно пришла на ум поговорка из их времени: «Москва — не Россия». Так и здесь, владения Павла Петровича и до коронации были миниатюрным государством в государстве, со школой, больницей и четырьмя церквями для различных вероисповеданий, несколькими заводами и фабриками. А после восшествия императора на престол и знакомства с потомками — Гатчина грозила стать наукоградом с концентрированными в окрестностях опытными производствами, использующими самые новейшие технологии…
Через неделю после прибытия императорского двора в Гатчину — отряд телохранителей обвыкся с суетливым и суматошным существованием при самодержце. Да и какое им дело до косых и любопытных взглядов вельмож, их дело — безопасность Павла Петровича. Никиту по приезду выпороли, тут император поступился принципами и переступил через свой же указ о отмене телесных наказаний. Не смог, понимаешь, соединить два компьютера в простейшую локальную сеть, то ли переволновался, то ли затупил. Что с депутата взять, когда дело касается практической деятельности, а не откатов, распилов и обещаний избирателям. Зато скорость, с которой Никита после порки (довольно символической, как с точки зрения императора, так и исполнявшего наказания конюха) — подключил гаджеты в локальную сетку — заставила Павла Петровича задуматься, а не слишком ли поспешны и несвоевременны иные его указы.
А Фанис (и не он один), несмотря на немного ироничное отношение к молодым телохранителям со стороны прожженных придворных, повидавших многое — стал мужчиной. В захламленной подсобке, заставленной старой мебелью. Поглядывая на очаровательную головку молоденькой фрейлины, обрамленную черными кудряшками, он печально размышлял: «Увы, это не Маня, далеко нет… Но какая прикольная!» А девица, совратившая неопытного юнца, облизывая губы и округлив глаза, спросила:
— А ты правда видел тех, потомков наших, из будущего⁈
— Да как тебя! — Ничуть не покривил душой Фанис.
А за пределами Гатчины царила своя атмосфера, напоминавшая духоту перед грозой. По всей империи разносился заунывный вой нескольких десятков тысяч бездельников, привыкших пользоваться всеми гвардейскими привилегиями и внезапно их лишенными. Огрызались чиновники, ещё не осознавшие того, что государственная казна и их карман — не одно и тоже. Роптали помещики и землевладельцы, привыкшие держать своих крепостных за скот. Но как-то без огонька и задора всё это происходило, опасно становилось выражать свое негодование — простой народ тоже просыпался. Мог за лай в сторону батюшки императора и красного петуха подпустить. А то и сельхозинструмент использовать в качестве мер вразумления.