Неукротимая Сюзи

Еще с одной неожиданностью Сюзанна столкнулась чуть позднее, а именно вечером, когда она вышла на палубу подышать свежим воздухом и стояла там, размышляя о далеком острове, к которому направлялось судно. Какой-то матрос, выглянув с одного из марсов, спустился затем с головокружительной скоростью вниз по мачте, зажав ее между ногами, и появился перед Сюзанной – как чертенок, выскакивающий из коробки с сюрпризом. Уставившись прямо в глаза «шевалье де Лере», он ехидно усмехнулся и вполголоса сказал:
– Ну что, Сюзон Щелкни Зубками, ты все-таки нашла своего Ракиделя? Ты правильно поступила, что отправилась вместе с ним в море, а иначе он мог опять дать от тебя деру! Ха-ха-ха!
Не успела Сюзи произнести в ответ и слова (ей, впрочем, не очень-то хотелось это делать), как матрос повернулся и пошел прочь. Это был не кто иной, как марсовый Клод Ле Кам. Эта женщина-матрос была уже не в той одежде нищего, в которой она повстречалась Сюзанне сначала у ограды Версальского дворца, а затем на паперти церкви Сен-Медар, а в обычной одежде моряка. В углу рта она по-прежнему держала короткую трубку, и к ней вернулись ее матросские замашки и способность очень ловко лазать и прыгать. Да, это была она, Клод Ле Кам! И она наверняка готовила тайком какую-нибудь новую пакость для нее, Сюзанны!
Сюзи, поежившись, с трудом смогла отогнать от себя мрачные мысли. Ей помогло в этом осознание того, что Томас Ракидель находится неподалеку: она услышала, как он громко отдает какие-то команды на левом борту судна.
Она стала искать Жана-Батиста и в конце концов обнаружила его на палубе: он наблюдал за тем, как дурачатся четыре котенка, которых взяли на борт, чтобы они охотились за мышами и крысами: трюмы судна были забиты продовольственными товарами, которые следовало доставить в целости и сохранности в порт Сен-Поль, находившийся на острове Бурбон, о котором мало кто знал.
Каким же он все-таки был красивым, этот юноша, который едва ли не с каждым днем становился все крупнее, сильнее и милее! Он уже выполнил свою работу на сегодня и теперь забавлялся с котятами.
– Ну что, ты счастлив? – спросила его сводная сестра, садясь рядом с ним.
Он в ответ утвердительно кивнул и улыбнулся.
– В свободное время я буду давать тебе уроки. Драить палубу, выполнять приказы и забавляться с котятами – этого для тебя явно недостаточно. Тебе нужно учиться! Я научу тебя читать и писать.
Жан-Батист снова утвердительно кивнул, а его улыбка стала еще шире.
Дни потекли один за другим. Один раз судно угодило в бурю, но все закончилось благополучно. В свободное время моряки развлекались, как могли. Кок стал выражать беспокойство из-за того, что слишком быстро тают запасы продовольствия и питьевой воды. Нормы питания пришлось урезать. Опытных матросов это не испугало – в их предыдущих плаваниях бывало и похуже!
Корабельный писарь каждый день уединялся с юнгой Жаном-Батистом Трюшо, которому уже успели дать прозвище Карп, потому что он, словно рыба, иногда открывал рот, но никогда ничего не говорил. Сидя со сводным братом в своей каюте, Сюзи учила его читать. Сначала – одно слово: «Эос» [144]. Затем – пару предложений из поэмы «Одиссея»: «Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос. Спутников скликав, послал я их к дому Цирцеи». Жан-Батист не мог выдавить из своего горла ни единого звука, однако он, читая молча, шевелил губами, и по их движению Сюзи могла понять, какие слова он сейчас заучивает, и оценить его успехи, которых он добивался, продвигаясь строчка за строчкой по тексту «Одиссеи» Гомера.
После месяца плавания, сопровождавшегося несколькими штормами, немного повредившими паруса и корпус судна, все стали готовиться пересечь экватор. Лихорадочная активность, которую вызвала близость экватора, отодвинула на второй план появившиеся слухи о том, что корабельный писарь занимается «матросскими делами» с юнгой – красивым, как ангел, и немым, как карп, – и что капитан им в этом потворствует.
 
Пересечение экватора, по существующей традиции, собирались отметить торжественной церемонией, во время проведения которой матросы намеревались хотя бы на время позабыть о тех лишениях, которые им приходилось испытывать: за истекший месяц Николя Гамару де ла Планшу доводилось уже и перевязывать раны, и лечить больных дизентерией, и вправлять вывихи.
Эту воображаемую линию, огибающую всю планету на равном расстоянии от полюсов, «Зимородку» предстояло пересечь неподалеку от Гвинеи. Сюзанне вспомнилась Кимба.
По мере приближения к экватору море становилось более спокойным, а жара – все более изнурительной. Время, казалось, остановилось. Все, кто находился на борту, с трудом боролись с оцепенением, охватывающим даже самых резвых и подвижных. Никто уже не пел на палубе и не играл в те азартные игры, которые требовали слишком много энергии. Сюзи и ее сводный брат прекратили свои занятия. Воздух был очень горячим. Солнце палило так нещадно, как будто оно вознамерилось накалить добела это судно и находившихся на нем моряков, которые оказались в ловушке между солнцем и неподвижным морем.
Жизнь снова вошла в привычное русло, когда судно почти достигло нулевой широты. Матросы оживились. Капитан Ракидель то и дело уточнял местоположение судна.
Шестого марта, когда солнце вошло в зенит, время остановилось. Экипаж судна собирался вот-вот пересечь границу между известным и неизвестным, стабильным и нестабильным, между «здесь» и «там». Очень многие из матросов – да и из тех, кто ими сейчас командовал, – еще никогда не пересекали экватор. Лишь десятку из них уже доводилось это делать, и именно таким и поручили выполнить основную работу, связанную с церемонией пересечения экватора. К числу этих матросов принадлежал и Клод Ле Кам, который уже плавал не только в Вест-Индию, но и в Ост-Индию.
Эти десятеро «бывалых» появились на палубе с лицами, выкрашенными сажей в черный цвет. На голове одного из них была корона Нептуна, древнеримского бога морей, а в руке – трезубец этого бога, который на время проведения церемонии становился капитаном. Второй из этих десяти матросов нацепил на голову митру епископа, а в руке держал епископский посох. Изображая епископа, он произносил молитвы, словно пытаясь спасти души неофитов. Остальные «бывалые» были накрашены и наряжены, как женщины: один из них изображал Амфитриту, жену Нептуна, и оказывал всевозможные знаки внимания тому, кто играл роль бога морей.
Капитан, его помощники и все прочие лица из числа командного состава судна сейчас находились на уровне тех, кому еще не доводилось пересекать экватор, и им приходилось подчиняться приказам этого гротескного ареопага [145], члены которого важно расхаживали по палубе и угрожающе вращали глазами. Зрелище это было, конечно же, комическим, но тем не менее оно порой повергало в трепет тех, кому предстояло пройти «обряд посвящения» и кто сейчас должен был подчиняться этим вымышленным персонажам, на время ставшим господами.
Анисе Ле Биан – матрос, игравший роль Нептуна, – произнес речь, в которой он выразил свой гнев по поводу дерзости тех, кто, похоже, вознамерился пересечь экватор, не спрашивая у него разрешения:
– Сегодня, в шестьдесят пятый день 1729 года от рождества Христова, я, Нептун, вызывающий бури и командующий волнами, могу, если захочу, обречь на муки адские вас, дерзких мореплавателей, пытающихся спрятать свое невежество под заносчивым видом! Заметив вас еще издалека, мой верный посланник сообщил мне о наглом вторжении вашего корабля в пределы моего царства. Он поведал мне, что вы – экипаж «Зимородка» и что плывете вы из Франции! Сегодня вы станете моими гостями! Вы будете выполнять мою волю и подчиняться моим приказам! И вы, Томас Ракидель, тоже будете подчиняться моим приказам, хотя вы – в невежестве своем – возомнили себя капитаном, имеющим право командовать отвратительной толпой надменных неофитов, осмелившихся осквернить своим прибытием эти воды!