Избранные произведения. Дадзай Осаму

После смерти матери он понял, как печальны малые семьи. Его старшая сестра унаследовала большой ресторан в соседнем городе. Младшая училась в столице в частной женской школе, где большое внимание уделялось физическому воспитанию, и приезжала домой только на каникулы. Она носила очки в черной целлулоидной оправе. Очки носили в их семье все — и он, и сестры. У него были очки в железной оправе, а у старшей сестры — в тоненькой золотой.
Раз он поехал развлечься в соседний город. Дома он пить не решался, робел. В соседнем городе ему даже удалось устроить несколько небольших скандалов. Но скоро он устал и от этого. Ему хотелось иметь ребенка. Ему казалось, что только ребенок может сблизить его с женой. У него все время было такое чувство, что тело жены невыносимо пахнет рыбой. Запах ударял ему в нос, и это было мучительно.
К тридцати годам он растолстел. Утром, умываясь, намыливал руки, взбивал мыльную пену, и тыльная сторона руки становилась гладкой и блестящей, как у женщины. Указательный палец пожелтел от никотина. Он все время пытался отмыть его, но тщетно. Курил он много. Несколько пачек сигарет в день.
Весной жена родила девочку. Два года назад она легла в больницу и пробыла там около месяца.
Девочку назвали Юри. В отличие от обоих родителей она появилась на свет белокожей. Тонкие волосы, безбровое личико. Изящные, тоненькие, длинные ручки и ножки. В два месяца она весила пять килограммов и была около шестидесяти сантиметров ростом. Она развивалась быстрее других детей.
На сто двадцатый день после ее рождения был устроен большой праздник.
Бумажный журавлик
Да, я простоват, полная противоположность тебе. Женившись на женщине, которая не была девственницей, я три года пребывал в неведении относительно этого факта. Может быть, не годится говорить об этом вслух… С одной стороны, это жестоко по отношению к жене, которая сейчас с блаженным упорством отдается вязанию. А с другой — получается, что я вроде бы осуждаю многие семейные пары. Но я все-таки скажу. Ах, какое самодовольное у тебя лицо! Так и хочется ударить!
Я не читал ни Валери, ни Пруста. Я вообще неважно разбираюсь в литературе. Меня волнует другое. Я стараюсь познать истинное. Познать человека. Этих, с позволения сказать, зеленых навозных мух, которые именуют себя людьми. Поэтому для меня писатель — это все. А написанное им — ничто, пустое место.
Ни одно произведение не может быть выше своего создателя. Так называемые шедевры, в которых автор якобы «превзошел самого себя», — пустая выдумка читателей. Что, морщишься? Ну, разумеется, тебе неприятны мои слова, они для тебя слишком грубы и вульгарны. Еще бы, ведь ты из кожи вон лезешь, пытаясь уверить читателей в существовании так называемого «инспирэйшн» — вдохновения. Поэтому постараюсь высказать свою мысль более ясно. Я пишу лишь тогда, когда знаю, что написанное принесет мне доход. И нечего презрительно фыркать! Тебе что, не по душе подобное отношение к сочинительству? Ах, ты не фыркаешь… Тогда оставь эту дурацкую привычку глубокомысленно кривить рот.
Я пишу все это, желая пристыдить тебя. Правда, не исключено, что позор может пасть на мою голову, а не на твою. Но знай — я ни в коем случае не ищу твоей жалости. Я хочу с высоты своего положения швырнуть тебе в лицо истинные человеческие страдания.
Жена моя так же лжива, как я сам. В начале нынешней осени я написал небольшой рассказ. О том, как я счастлив в семейной жизни, как горд этим счастьем… Написав, дал прочесть жене. Прочитав вполголоса, она сказала: «Ах, как хорошо!» — тем самым поощряя меня к дальнейшему лицемерию. При всей своей тупости я не мог не заметить, что слова ее не были продиктованы минутным настроением. Я не спал три ночи, стараясь понять, почему поведение жены так встревожило меня. Сомнения мои постепенно перерастали в досадную уверенность. Я ведь обладаю несноснейшим характером человека, всегда попадающего на тринадцатый стул.
Потом я принялся обвинять жену, на что потратил еще три ночи. Но она только смеялась. Тогда я решился на последнее. Я ввел в рассказ эпизод, в котором изобразил, как счастлив был некий похожий на меня мужчина, узнав, что ему досталась в жены девственница, и с тех пор, предъявляя обвинения жене, неизменно ссылался на него. «Я уже сейчас великий писатель, — говорил я ей, — значит, рассказу обеспечено, по крайней мере, сто лет жизни, так что слава отъявленной лгуньи за тобой закрепится надолго». И моя темная, невежественная жена испугалась. После некоторых колебаний она прошептала мне на ухо: «Это было всего один раз». Засмеявшись, я потрепал ее по плечу. «Ну, стоит ли принимать близко к сердцу ошибки молодости?» — подбадривал я ее, а сам вытягивал дальнейшие подробности. Ах, какая мука! Помолчав, жена поправилась: «Два раза». Потом прошептала: «Три». Я спросил ласково: «Кто он?» Имя было мне неизвестно. Пока она рассказывала мне о нем, я обнимал ее. О жалкое вожделение! Но не это ли истинная любовь? В конце концов жена выдавила из себя: «Шесть раз», — и зарыдала.
 
На следующее утро она была весела, как никогда. Когда мы сидели за завтраком, она, шутя, сложила ладони и поклонилась мне, словно божеству, а я, желая продемонстрировать хорошее расположение духа, с нарочитой свирепостью закусил нижнюю губу. От этого жена еще больше оживилась. «Страдаешь?» — посмотрела она на меня. «Немного», — ответил я.
И вот что я должен тебе сказать. В постоянстве, какое бы обличье оно ни принимало, всегда есть что-то грубое и примитивное.
Послушай же, как провел я этот день.
В такое время я не могу видеть ни лица жены, ни ее таби, валяющихся на полу, ничего, что имело бы к ней хотя бы отдаленное отношение. И не только из-за ее прошлого, а потому, что мне вспоминаются невольно те безоблачно счастливые дни, какими наслаждались мы до недавнего времени. В тот день я рано вышел из дома. Решил наведаться к одному молодому художнику. Он был холостяком. Женатый друг в таких случаях не годится.
По дороге я прибегал ко всевозможным уловкам, чтобы голова моя ни на миг не оставалась свободной. Я старался думать о чем угодно, только бы не было в мозгу ни одной не занятой клеточки, куда могли бы втиснуться мысли о том, что произошло вчера. О чем же думать? «Человек и искусство»? — опасно. К тому же любая мысль, связанная с литературным творчеством, будила в душе болезненные воспоминания. Я занимал себя нелепыми размышлениями о возникающих передо мной растениях. «Кара-тати» — трехлисточковый лимон, куст. В конце весны зацветает белыми цветами. Какие еще растения принадлежат к этому виду? Не знаю. Осенью, совсем скоро, появятся маленькие желтые плоды. Стоп. Думать в этом направлении дальше — опасно. Поспешно перевожу взгляд на другое растение. «Сусуки» — мискант, семейство злаковых. Да, так меня учили когда-то — мискант принадлежит к семейству злаковых. Есть у этих белых метелочек и иное название — «обана», китайский мискант. Одно из семи осенних растений. Семь осенних растений — «хаги», «кикё», «карукая», «надэсико», «обана». Еще два названия, но какие? «Шесть раз». Как она прошептала это мне на ухо! Я ускорил шаг, почти побежал. То и дело спотыкался. А эти опавшие листья, как они называются? Впрочем, нет, довольно растений! О чем-нибудь более нейтральном… Я пошатывался, но мне все-таки удалось взять себя в руки.
Нараспев прочел формулу квадратного уравнения А плюс В. После чего погрузился в размышления о формуле квадратного уравнения А плюс В плюс С.
Что ты так странно на меня смотришь? Думаешь, я не знаю? Ведь и ты, когда тебя настигает беда, да нет, даже не беда, а так, житейская неудача, — ведь и ты тоже не ждешь помощи от литературы с ее возвышенными идеалами! Нет, ты цепляешься за какого-нибудь несчастного жука, не говоря уже о математике.
Повторяя про себя названия всех внутренних органов человеческого тела, я вступил в дом, где жил мой приятель.
Постучав в дверь, я внезапно обратил внимание на подвешенный в юго-восточном углу галереи круглый аквариум и заинтересовался количеством плавников у плавающих в нем четырех золотых рыбок. Друг мой еще спал, я разбудил его, и он вышел ко мне, хмурясь и протирая глаза. Войдя в его комнату, я успокоился.