Вкус одержимости (СИ)

Ну что ж, неплохое начало разговора.
— Ответишь мне на пару вопросов?
Она искренне удивилась, а потом пожала плечами:
— Валяй!
— Куда вы с Кирой ходили, когда она возила тебя в город?
— Что?
— Ты слышала.
— Никуда. Ну то есть в разные места. В универ подавать заявление.  На день открытых дверей. Платье на выпускной покупали, туфли. Много куда. А что?
— То есть каждую неделю, а то и пару раз в неделю она таскалась в город только по твоим делам?
— Не только.
— Послушай меня, девочка, — вздохнул я устало. — Я прекрасно знаю, как ты ко мне относишься. И поверь, это взаимно. Но прекращай делать вид, что я бездушная скотина, из-за которой она шагнула под колёса, а ты по ней скорбишь. Ты скорбишь по её деньгам. Без них тебе невыносимо. Тяжело смириться с их потерей. И ты винишь в этом меня.
— Это неправда! — крикнула она.
 Я склонил голову, разглядывая её с любопытством.
— Да ладно! Хочешь сказать, что, даже если это и была чистая корысть, всё равно Кира была тебе дорога?
— Я любила её! — снова выкрикнула Кристина. — Искренне любила! Хоть вы никогда в это и не верили. Она была мне не просто другом. Она была мне больше, чем мать, которой у меня никогда не было. Она была мне самым близким и дорогим человеком. И я ни в чём вас не виню. Мне обидно, что вы всегда считали меня лживой корыстной сукой. А это не так!
Где-то в глубине души, я, наверное, всегда знал, что на самом деле она неплохая. И знал, что рано или поздно это случится: однажды её прорвёт, она разрыдается, кинется мне на грудь. Может, поэтому два года и вёл себя так — холодно, зло, отчуждённо.
К счастью, между нами был стол. Поэтому она просто заплакала.
— Она, конечно, рассказывала тебе про родную мать?
— Да, — она прикрыла глаза рукой. — Вы её тоже знали?
— Я — нет. Это Кира была её лучшей подругой. А мы познакомились уже после. Что именно она тебе рассказывала? Как она умерла?
— Да. И о том, что единственное о чём мама попросила: позаботиться обо мне.
— А что мать тебя родила и бросила?
— Об этом мне каждый день напоминает отец, — всхлипнула она.
Я подал ей всю кучку нарезанных уголками салфеток, что стояли на столе.
— А знаешь, что я думаю по этому поводу?
Она промокнула глаза ужасной шелестящей бумагой и кивнула, давая мне слово.
— Что они оба не правы. Твоей матери было шестнадцать, когда её трахнул твой отец. И по какому бы обоюдному согласию это ни произошло, безответственно они повели себя оба. Он не мог не знать, что от этого бывают дети. И как бы у него не чесалось после армии, надо было предохраняться. И она не должна была оставлять тебя ему и сбегать, оставив записку с единственным словом «Прости!».
— И всё же она меня бросила, а он — нет.
— Думаю, она сильно об этом пожалела. Даже больше: чувство вины и разрушило её жизнь. Именно поэтому она начала пить и баловаться сначала травкой, а потом подсела на героин. От передоза и умерла.
— И она забрала Киру?
Вопрос прозвучал двусмысленно. И пока Крис вытирала нос очередной партией шелестящих салфеток, я думал о том, что сейчас «забрала» для меня значило — навсегда. Но Крис имела в виду другое.  
— Она же из-за моей матери поехала в Москву? — уточнила она.
— Да, вслед за ней, — коротко кивнул я и вздохнул.
Работать проституткой та ещё перспектива. Но у нищих девчонок из глухой деревни в то время других, как им казалось, и не было. Поэтому одна устроилась и позвала к себе другую. А потом наоборот, когда Кира познакомилась с Федэ, её единственным условием вступления в Семью было забрать в Париж и подругу. Правда ничего хорошего из этого всё равно не вышло: та с иглы так и не слезла. И умерла у Киры на руках.
Из-за чёртовой девчонки, её брошенной дочери, Кира сюда и вернулась. И честно выполнила данное подруге обещание. Почти заменила ей мать.
Но именно поэтому версия самоубийства жены в моей голове не укладывалась. Пусть не ради меня, но ради этой похотливой дурищи, что тёрла сейчас грубой бумагой распухший нос, Кира ни за что не наложила бы на себя руки.    
 
А то, что хотела стереть с лица земли деревню, в которой выросла, — укладывалось.
Киру насиловал отец с того возраста, как у неё пошли месячные. С тринадцати лет. При молчаливом согласии вечно пьяной матери. Это для них в первую очередь она отстроила те камеры. И на всякий случай с запасом, если вдруг у неё появятся новые враги. Хотя мать к тому времени уже умерла. Но над отцом Кира мечтала поглумиться всласть. К его счастью, тот тоже не дожил. Увидел дочь, обделался и умер от сердечного приступа. Или скорее наоборот: умер и обделался, но это неважно.
 Похоронила его социальная служба. Но как ни странно Кира не расстроилась. Я стоял рядом с ней на кладбище, когда она приехала плюнуть на его могилу, и думал, что она будет в ярости. Но сейчас, когда и мне не пришлось убивать Рыжего и узнать, что это не отец Ники, я мог понять её облегчение как никогда. Пусть лучше так. Пусть разрешится само. Всё же убить человека — это рубеж, переходить который опасно.
Переходить который нельзя.
В груди кольнули слова Ники: 
Это твой выбор. Только твой. Даже если всю оставшуюся жизнь мне придётся возить тебе в тюрьму передачки, я не буду тебе мешать.
Всю жизнь! Она сказала про всю жизнь. Она хотела связать её со мной.
Моя мудрая глупая девочка! Как же я по тебе скучаю.
Как же невыносимо мне делать этот выбор.  
Только благодаря Нике я нашёл в себе силы сегодня проехать по дороге, а не окольным путём. Смог поговорить с Кристиной. И больше не хотел мести в том виде, в каком я о ней два года мечтал.
Не потому, что самое страшное начнётся потом: жить с осознанием, что я это сделал. Путь саморазрушения до Ники я выбирал сознательно. Но теперь я не хотел разрушать свою жизнь, я хотел жить. Мне было ради кого и ради чего жить дальше.
Умоляю тебя, крольчонок! 
Но о чём? Возвращайся или всё же НЕ возвращайся?
И я не мог не спросить Кристину:
— С чего ты взяла, что это было самоубийство?
— Я?! — удивилась Кристина. Она пару секунд моргала, соображая, с чего я задал такой вопрос. И, кажется, вспомнила. — Даже не знаю, — смущённо пожала она плечами, — но так сказала Оксана, а она видела Киру последней, и я подумала, что, наверное, Кира могла так поступить.
— Оксана?! — теперь удивился я.
— Ну жена отца.
Мать Третьего видела Киру последней в день смерти? А Шерлок об этом знает?
— И что именно она сказала?
— Что Кира была очень расстроена, подавлена и буквально на грани. Оксана не хотела её отпускать: она бродила вокруг «Пит-Стопа», словно не знала куда идти или ей некуда. Та предложила её даже проводить, но Кира её послала, вырвалась и ушла.   
— Она была расстроена из-за меня? — никак не мог я поверить в отчаяние жены. Да, мы поссорились. Но это была рядовая ссора. Ничего особенного. Ничего нового. Ко мне была единственная претензия, старая как мир: я не хочу детей. К тому же она была пьяна. Полгода или дольше не пила и вдруг… Дьявол! Она же не просто так не пила...
— Кристина, правду! — рявкнул я.
— Ладно, я скажу, — вздохнула девчонка. — Теперь это всё равно не важно. Нет, не только из-за вас. Да, она не просто так ездила в город. Не только по моим делам.
Она посмотрела на меня как на чудовище. И, возможно, заслужено. И, наверное, сейчас в ней боролось две Кристины: одна плохая, что хотела сделать мне больно, мелко отомстить и соврать, и другая — хорошая, что хотела сказать правду.
 — Она пыталась забеременеть? — догадался я, не оставив шанса Кристине плохой.
 
— Да, — выдохнула она. — Кира наблюдалась в клинике. Лечилась. Делала какие-то процедуры. Но в тот день ей сказали: из-за аборта, что она когда-то сделала, она выносить ребёнка не сможет.
Проклятье! Я резко выдохнул. Так вот к чему опять был тот разговор. Кира во что бы то ни стало хотела получить моё согласие. И я, возможно, смирился бы, если бы она забеременела. Но ей, видимо, предложили суррогатную мать, а это уже без моего ведома не провернёшь…