Отряд "Омега"

Глава 2
Монастырь Святой Параскевы раскинулся бесформенным белым пятном по обеим берегам в излучине Мокошь-реки. И здания, и ограда, и даже скамеечки в аллеях — все было выкрашено в белый цвет. Лишь купола церквей покрыты золотом, да на величественной колокольне Иоанна виднелся Императорский Колокол, выкрашенный черным.
На правом берегу реки располагалась женская половина монастыря, на левом — мужская. Ольга жила, разумеется, в женской половине, но воспитание получать могла то, какое ей больше было по нраву. Целыми днями она торчала на левом берегу, в мужской половине, слушая лекции по военным и политическим наукам или тренируясь в спортзале. Монахини проформы ради жюрили принцессу, но на самом деле были рады: наследница престола росла не будущей женой и матерью, а будущей Императрицей — именно такого результата от них и требовали.
Реальные мотивы будущей Императрицы ничего общего не имели с интересами государства. Просто с самых первых сознательных дней жизни Ольга ненавидела свою мать, ненавидела безо всякой причины, но всем сердцем. Мать ей была отвратительна — своей нежностью, своей верностью Константину, своей женственностью. Перед самой отправкой в монастырь Ольга приняла решение: мать любит праздники — долой праздники; мать верна отцу — долой целомудрие; мать ничего не понимает в "мужских делах" — да здравствуют война и политика!
Для десятилетней девочки это был нормальный ход мыслей. Но упорные занятия корхзедом со старым треухом отцом Цанди, лекции по военной истории, которые читал профессор Цергхи, тоже треух, и ежедневные упражнения в монастырском тире с отцом Гавриилом, молодым монахом, помешанном на оружии, — все это привело к тому, что через семь лет, по выходе из монастыря, принцесса практически не изменилась.
Она стала мастером корхзеда — легко дырявила пальцами бетонные блоки. Она управлялась с любыми видами наземной военной техники, а также неплохо водила боевую шлюпку. Она стреляла, она фехтовала, она разбиралась в стратегии, тактике, экономике, социологии — и глубоко презирала все женское. Монахи и монахини были вне себя от счастья: после того, как принцесса прошла государственные испытания по изученным ею предметам, монастырю выделили дотацию, сравнимую с бюджетом всей Провинции.
Единственное, что у принцессы никак не получалось, так это борьба с целомудрием. Учителя-монахи, вызывавшие ее искреннее восхищение, были, все-таки, монахами. Самый любимый преподаватель, профессор Цергхи, монахом не был, зато был треухом. Ольга слыхала от монашек, что некоторые женщины пробовали интимно общаться с треухами и нашли это вполне… Но принцессу пробирала дрожь при одной мысли о таком "межпланетном сотрудничестве".
Возвратившись из монастыря во дворец, Ольга заставила себя окунуться в светскую жизнь. При всей неприязни к симпосионам и безмозглой дамской болтовне, она понимала, что политика вершится не в офисах, а в курительных кабинетах Зала Симпосионов. К тому же, принцесса не оставляла надежды побороться с целомудрием.
Дворцовые мужчины оказались отвратительны. По сравнению с монахами они все были глубокими невеждами, а на фоне идеалов, внушенных принцессе профессором Цергхи, они еще и выглядели абсолютными негодяями. Единственным порядочным человеком был отец — он не совался в политику, любил поговорить о музыке и о северных винах. Почему-то эти разговоры вовсе не казались Ольге бессмысленными. Она с удовольствием рассказывала Константину про нюансы корхзеда и про параллели, которые она усмотрела между корхзедом, курешем и македонской борьбой. Отец к этим параллелям добавлял сведения об африканском балете и рассуждения о естественной и искусственной ритмике движения и звука.
Во время одного из таких разговоров Константин рассказал Ольге про Калюку Припегаллы. Благодаря отцу Ольга знала, как выглядит обычная Калюка — длинная тростниковая трубка, в которую дуют, направляя вертикально вниз. Но Калюка Припегаллы, по словам Императора, выглядела иначе. Она была металлической и хитро изогнутой, с рыбьей головой на конце. Константин говорил, что эта голова его всегда чем-то пугала. Припегалла, бог оргий, которого в числе прочих богов до сих пор почитали новгородцы и литовцы, играл, если верить мифам, на этой самой калюке, заставляя людей против их воли творить чудеса непотребства. Долгое время Калюка хранилась в Александрии, в Собрании Антиквариата Александрийской Государственной Библиотеки. Потом Константин распорядился перевезти инструмент в Императорский Музей Константинополя, где Калюкой занялись всерьез. Но ни один специалист в Империи не мог извлечь из Калюки ни звука. В результате разозленный Константин решил обменять Калюку Припегаллы на Лиру Орфея, хранившуюся в Новгороде, в Княжьем Кладе. Новгородцы сочли такой обмен справедливым и отрядили опричного сотника тихонько, без помпы, привезти один бесценный инструмент в Константинополь, а другой доставить из Константинополя в Новгород. Теперь Лира Орфея заняла место Калюки.
 
Константин сводил Ольгу в музыкальный зал Императорского Музея и показал Лиру, покоющуюся под бронированным стеклом. Лира Орфея представляла собой искусно сработанного медного кальмара, между растопыренных щупалец которого полагалось натягивать струны. Струны, пожаловался Император, натягивали и так, и эдак, но звук получался практически никакой — не то что камни останавливать на лету, как это делал своей музыкой Орфей, но и просто удовольствие получить оказалось невозможно.
— Сейчас выписал специалистов с Крезидхи, может, они что-нибудь придумают, — грустно закончил Император.
— А новгородцы справились с Калюкой? — поинтересовалась Ольга.
Оказалось, новгородцы так свою Калюку и не получили. Опричный сотник, схватив Калюку в охапку, помчался в посольство племени Тарда с Килкамжара. Сами «желтые» удильщики оказались, судя по всему, ни при чем. Но среди них в охране работал один «синий» удильщик по имени Йоцра. Он бесследно исчез — вместе с опричником и Калюкой. А одного «желтого» из охраны нашли мертвым.