Скажи, что любишь (СИ)

— Никак нельзя. Их можно только холить, лелеять и кормить вкусняшками. Поэтому колись.
Лена закатывает глаза, потом берет стул и садится напротив меня.
— Лучше, расскажи, как ты умудрилась в больницу загреметь. Нормально же все было.
Улыбаться сразу перехотелось. Досадливо машу рукой и отвожу взгляд.
— Смолин?
Киваю.
— Наорал?
— Нет.
— Обидел?
Уже давно…
— Его внезапно стало слишком много вокруг меня.
Она кивает на цветы:
— Он?
— Он.
Он некоторое время молчит, потом недоуменно спрашивает:
— Исправлять что ли решил?
— Понятия не имею. Сказал, что в этот раз хочет сделать по-человечески.
Снова тишина. Сидим две такие нахохлившиеся, думаем, вздыхаем. Наконец, Ленка выдает:
— Ох уж эти мужики.
— И не говори-ка…
— Сначала нахеровертят, а потом цветы таскают. Будто это пилюля от всех проблем.
Пилюля или нет, но на языке горько, когда смотрю на розы. А раньше бы кипятком после такого подарка брызгала, сделала бы миллион фотографий и любовно гладила каждый лепесток.
— Что планируешь делать?
— У меня не слишком большой выбор. 
— Ну как же…можно отравить его, треснуть по голове, чтобы обо всем забыл или сбежать, чтобы никогда не нашел, — Ленка пытается шутить, но выходит так себе, и она это понимает, — прости. Пытаюсь отвлечь.
— Да нормально все, — я жму плечами и устало опускаюсь на подушки, — будем налаживать контакт. Уж не знаю, получится ли по-человечески, но попробую. Ради ребенка. Пусть Кирилл оказался хреновым мужем, но имеет право быть отцом...если захочет. А все эти обезьяньи ужимки – типа никогда ему не скажу, это только мой секрет – бред собачий и детский сад. Я бы и так, и так сказала ему после рождения, но сложилось иначе, поэтому придется выгребать из того, что есть.
— Молодец ты все-таки. Сильная. Я бы так не смогла.
Да какая сильная? Сердечко-то вон как колошматит. Страшно, грустно и одиноко.
— А что мне остается? От Смолина так просто не отмахнешься, не тот вариант. Придется подстраиваться.
— И замуж за него пойдешь?
— Вот от этого я, пожалуй, откажусь. Пусть на свистках своих женится, а мне прошлого раза хватило выше крыши. Становиться несчастной женщиной-нянькой, назначение которой сидеть дома, тереть детям сопли и лишний раз не отсвечивать, не собираюсь. Я еще молодая, красивая и все у меня впереди, да и на Кирилле свет клином не сошелся.
— Ну, слава Богу, — облегченно выдыхает Лена, — я уж боялась, что ты снова умирать из-за него будешь.
— Не буду. Не хочу. 
У меня теперь другие приоритеты и другие планы на жизнь, в которых нет места слепой безответной любви к мужчине, которому нет до меня никакого дела.
Как там говорится? Люби себя, чихай на всех и в жизни ждет тебя успех?
Пожалуй, сделаю это своим девизом по жизни.
Мне так и не удается раскрутить Ленку на разговор о том, почему она светится, как начищенный пятак. Вроде открытая она, ничего в себе не держит, но порой создается впечатление, будто скрывает что-то. Или кого-то…
После ее ухода у меня очередная капельница, обед и тихий час. Та медсестра, которая вздыхала на букет от Смолина больше не приходит, хотя я слышу ее голос в коридоре. Кажется, она меня ревнует к моему бывшему мужу. Так глупо, и так смешно. Я до сих пор не могу понять, как он это делает? А впрочем, не важно…
Вечером мне звонит Славка. Добрая Леночка уже растрепала ему, что я больнице и по какой причине туда попала.
— Что, Светлана Батьковна, стоило мне только свалить в командировку, как ты в разнос пошла?
— Нет, — невольно улыбаюсь. 
Мне приятно слышать его голос. У него своя магия. Если у Смолина – это ломать одним взглядом и внушать зависимость, то у Славы – успокаивать и поднимать настроение. Мой антидепрессант.
— Ну как же нет. С муженьком бывшим опять спуталась.
— Да на фиг он мне сдался? — смеюсь, — когда у меня есть ты.
— Смотри у меня! Будешь хулиганить и крестницу мою обижать – получишь по заднице.
Я в притворном ужасе охаю:
— Только не это. Не наказывай меня большой грозный дядька. Обещаю исправиться и стать хорошей девочкой.
 
— То-то же! — в трубке довольное фырканье, — тебя когда выписывают?
— Дней через пять. Врач сказала, что пока не прокапает меня по полной, и не убедиться, что все в порядке, не выпустит меня.
— Ну и правильно. Я как раз вернусь к этому времени и заберу тебя.
— Буду ждать.
— Ладно. Побежал я, не грусти. Целую в нос.
— И я тебя.
Откладываю телефон в сторону и улыбаюсь. Правда не долго, потому что, когда оборачиваюсь – вижу Смолина в дверях палаты.
Стоит, подпирая плечом косяк, и сложив руки на груди, исподлобья смотрит на меня.
— Чем обязана? — пытаясь скрыть волнение, спрашиваю не то, чтобы грубо, но уж точно не ласково.
Улыбка, еще недавно светившаяся на губах, окончательно сползает, когда Кирилл молча выпрямляется и идет ко мне. Физиономия у него странная. Вроде и холодная, как обычно, но в изгибе бровей, в недовольно-поджатых губах проскакивает возмущение.
Я мысленно прогоняю разговор со Славкой, пытаясь понять, что услышал бывший муж, раз броня трещину дала. Вроде ничего особенного, дурачество и не более того. В любом случае это не его дело.
— Кто это был? — склоняется ко мне, придавливая морозным взглядом и не сомневается, что отвечу
Теперь уже возмущение накатывает на меня:
— Считаешь, у тебя есть право задавать такие вопросы?
— Есть.
Он снова включает твердолобого барана, готового прошибать стены на своем пути, но сейчас не та ситуация, чтобы я передним отчитывалась.
— Ошибаешься.
— Опять этот Слава?
— Даже если и так, то какое твое дело? Я же не спрашиваю, где ты, с кем ты, чем занимаешься и как проводишь свободное время.
Он раздраженно ведет плечами:
— Так спроси. Отвечу.
— Мне это неинтересно, Кирилл. Личная жизнь бывшего мужа меня не касается.
Смолин, не отрываясь, гипнотизирует взглядом, а я подумываю о том, что надо предупредить персонал, чтобы в следующий раз его не пускали без приглашения. О каком спокойствии вообще может идти речь, когда он рядом? Пусть я научилась держать ледяную маску, но это не означает, что и внутри я так же холодна.
— Что тебя с ним связывает?
— Кто его знает, — небрежно жму плечами, — может любовник, а может будущий муж… Я уже говорила, что тебя это не касается?
Прости, Славка, что подставляю, но меня просто бомбит от этого наглого типа, считающего, что в праве пытать меня вопросами, только потому что у меня в животе живет его ребенок.
— Будущий муж у тебя только один. — усмехается Смолин и отходит, возвращая мне желание дышать.
— И это не ты, — парирую в ответ на очередную наглость.
Что удивительно, он не злится. Только кивает, мол да-да, непременно, и переводит разговор на другую тему:
— Я узнал у Ирины Михайловны, когда тебя будут выписывать. Если никаких осложнений не возникнет, то через три дня.
— Здорово, — ворчу.
— Я тебя заберу.
У меня не складывается пазл, не сходятся входные данные с тем, что получается по итогу.
— Кир, тебе заняться нечем? — спрашиваю, не скрывая недоумения, — внезапно вся работа закончилась, и у тебя появилась тьма лишнего времени, которого тебе не жалко на фигню?
— Я никогда не трачу время на фигню. Только на важное.
Сердечко предательски сжимается. Давно ли я стала важным?
Но буквально через мгновение прилетает отрезвляющая мысль, что речь не обо мне, а о моем беременном животе. Поэтому прячу неуместную обиду поглубже, и беспечно предлагаю:
— Тебе вовсе не обязательно это делать. Вызову такси. Или Ленку попрошу – она с радостью заберет. Или…
— Я приеду.
Я сдаюсь. Знаю, что с ним бесполезно спорить, поэтому обреченно машу рукой:
— Делай, как знаешь.
Кирилл кивает, принимая мой ответ, как само собой разумеющееся.