Повилика

—Так повелось давным-давно, я не знаю истоков и причин, но каждая из нас до достижения двадцать пятой зимы должна найти своего господина. Он становится нашей жизнью, а мы дарим ему ребенка. Это всегда одна дочь, похожая на отца, как две капли воды. Наверно, чтобы невозможно было заподозрить измену. Хотя, как я говорила раньше, изменить мы не можем — с момента первого слияния мы мало того что безусловно верны, так еще и утрачиваем привлекательность для других.
—Не замечал такого — мои коллеги считают тебя очень красивой, а Бас так и вовсе иногда предпочитает твое общество моему.
—Спасибо,— Лика улыбается и даже слегка краснеет.— Но, ни один из них никогда не пожелает меня как женщину. Пока ты рядом, и пока ты жив.
—Успокоила. Хоть это слегка обидно. Я-то считал, что урвал завидную невесту.
—Смерть господина освобождает нас от обязательств и запускает обратный отсчет. Один лунный месяц есть у Повилик, чтобы найти другого или смириться с неизбежным. Некоторые, как Виктория, рыщут в поисках нового мужа, но большинство вкладывает остаток сил в Писание.
На мою выгнутую бровь Лика поясняет:
—Дневник, наподобие того, что ты нашел и осквернил в доме матери. В нем записываются самые важные знания, опыт, рекомендации, обряды и ритуалы. Передача Писания от старшей Повилики к младшей — одно из обязательных условий сохранения рода. Так мы наследуем часть силы нашей прародительницы.
—Но у тебя дневника нет,— озвучиваю уже известных факт.
—Да,— соглашается жена,— мне было пять лет, когда умер дед, и для бабки начался отсчет последней Луны. Для инициации я была мала, к тому же Полин подавала большие надежды.
—Вроде тех способностей, что у нашей дочери?— вклиниваюсь в рассказ.
Лика кивает:
—И да, и нет. Каждая уникальна — никто из известных мне Повилик до Полины не мог проникать в воспоминания. Мы все связаны, но, чтобы так запросто получать доступ к памяти предков — это что-то новенькое. Сестра видела суть вещей, их предназначение.
—Понимаю,— вспоминаю откровение Баса про набитое на предплечье сердце.— Ее татуировки открывали людям их таланты и склонности. Кстати, а ваши рисунки?
Уточнять не требуется — Лика прекрасно понимает, что речь о тату на спине Виктории.
—Знак рода. Результат инициации. Старшая прорастает в младшей. Так мы получаем знания о своей природе и обретаем себя. Потому я — слабое семя, ущербный росток без корней, сорняк без истинного имени и способностей.
—Ерунда какая-то!— горечь в голосе жены провоцирует меня, требует утешить. Очень кстати в мозгу всплывает странный диалог с соседкой.— Твои подушки — они показывают сны!
Лика отмахивается:
—И ты туда же, Влад! Хелена слегка не в себе, начитается вечером любовных романов, а потом ей снятся то танцовщицы в Мулен Руж, то пилоты дирижаблей, то готические замки. Эти выдумки не имеют ко мне никакого отношения! Я ничего такого не вижу! У меня нет связи с родом!
Она переходит на крик — старая обида, бессильная злость выплескиваются наружу. Лика вскакивает и отворачивается к окну.
—Они могли разделить силу,— шепчет едва слышно.— Бабушка говорила, что раньше так делали, если у одной Повилики были дочери от разных мужчин. Но мама настояла отдать все Полин. Я никогда не была ей важна. Просто необходимая плата, печать, что закрепляет их с Робером союз. Слабый последыш, оставленный на волю судьбы. Вечное разочарование…
Плечи жены судорожно дергаются, и я больше не могу сохранять дистанцию. Вскакиваю, быстро подхожу и крепко обнимаю. Сердце ухает, словно проваливается в глубокую яму, но не останавливается, а наоборот — взвивается под самое горло и бьется быстрее, радостнее. В груди щемит — возможно, предвещая новый приступ, но мне кажется — именно так ощущается близость счастья.
Лика вздрагивает от прикосновения, замирает, будто в испуге, а затем оборачивается и прижимается ко мне. Мы долго так стоим, а наши силы переплетаются, проникают друг в друга и прорастают под кожей — незримыми общими на двоих узами семьи.
    
Проникновение
Париж прекрасен. А если сравнивать с Лондоном, все равно что внутренний дворик с чахлой растительностью и цветущий благоухающий сад. Мой воздушный пират знает все укромные уголки, и открывает все новые удовольствия. И речь не только о карте города. Жаль, что эта чувственность так губительна для него. Здесь позволительно гулять под руку и целоваться на людях. Дамы пьют вино и открыто обсуждают мужчин. Здесь хочется дышать полной грудью и творить безумства, петь, танцевать ночи напролет и признаваться в чувствах. Париж — город любви. Вот только любовь не в природе Повилик. Забота и покорность, понимание и чуткость, обольстительность и страсть — все, чтобы выжить, продлиться в веках, передать порочную эстафету следующей. Род притворщиц и паразиток, пускающий корни в сердце господина, свое сердце утратил давным-давно. Мой капитан «Альбатроса», чьи поцелуи лишают дыханья, как встречный зюйд-ост, любил бы ты меня, узнав всю правду о своей жене?
(Кафе на Монмартре. Париж. 332 год от первого ростка, кусачие холода, тонкий серп состарившейся Луны)
 
—Синьора Замен, прошу, не шевелитесь! В этот золотой час лучи заката призваны оттенить вашу красоту. Замрите, дайте мне запечатлеть прекрасное мгновение!
Повилика улыбнулась краешком губ и скосила глаза на молодого художника, приглашенного бароном из самой Италии. Длинные вьющиеся волосы были собраны в высокий пучок и удерживались на затылке с помощью пары художественных кистей. Темно-серые, подобные глади Почувадло в дождливый день, глаза внимательно изучали баронессу. Правая рука с тонкими, измазанными краской пальцами, взлетала над полотном, перенося на холст черты замершей на неудобном табурете молодой женщины. По задумке Ярека супруга должна была предстать в роли Мадонны, держащей на руках младенца. Но полугодовалая Виктория быстро устала позировать, закапризничала и отправилась к заботливой Шимоне. Наскучило наблюдать за процессом и барону. Критично осмотрев только начатую картину, Ярек глубокомысленно заметил:
—Похоже на Рафаэля, тот же тон лазури.
Художник поклонился будто высшей похвале, и Замен оставил супругу позировать в одиночестве — застывших в ожидании приказаний слуг господа не замечали. С прямой спиной, скрестив руки на коленях, вполоборота к окну, Повилика почти не шевелилась больше часа. Затекла шея, мучительно хотелось потянуться, размяться, а еще отворить окно и впустить в затхлую сырость остывшего за зиму замка свежий и теплый весенний воздух.
—Пан Зазикхер,— не оборачивая головы обратилась женщина к живописцу.
—Зайзингер,— поправил он. Фамилия звучала непривычно и у Повилики не получалось выговорить ее без ошибок. Предприняв еще пару таких же неудачных попыток, баронесса смущенно рассмеялась. Искренняя улыбка обнажила ровные белые зубы, а в серьезных не по годам глазах мелькнула веселая искра. Художник замер, ловя момент искреннего преображения модели. Сдержанная, отстраненная при муже, сейчас молодая баронесса глядела с лукавым задором юности и мужчина улыбнулся в ответ.