Томирис
* * *Как и следовало ожидать, апасиаки при помощи Спаргаписа одолели Гуркиса, но, когда после боя победители встретились, на приветствие Спаргаписа вождь апасиаков буркнул себе под нос что-то неразборчивое, то ли ответное приветствие, то ли брань в сторону степного бродяги. Да и вообще вел себя со Спаргаписом надменно и ответил решительным отказом на просьбу того вернуть пастбище роду кущук из племени комаров. Но прошли уже те времена, когда со Спаргаписом можно было так обращаться. Спаргапис с какой-то усмешкой взглянул на пыжившегося Хазараспа, круто развернулся и, даже не попрощавшись с могущественным вождем апасиаков, ушел со своим отрядом в степную даль. При всей самонадеянности Хазараспа у него засосало под ложечкой в каком-то недобром предчувствии.
И это предчувствие его не обмануло.
* * *Разоренные сакараваки спешно откочевывали в бесплодные солончаки, спасаясь от преследования апасиаков и Спаргаписа. Впопыхах бросая юрты, кибитки, теряя скот, уходили они налегке. Кочевники знали, что самый страшный враг это друг, ставший врагом. Стеная и плача, собирал вокруг себя поредевшие-роды сакараваков Гуркис. Слушая сообщения ро-явых старейшин о страшном разоре, потерях в людях и гибе-скота, он рвал свои седые власы и горестно выл. Вдруг он «рвался и стал изрыгать страшные проклятия на голову коварного погубителя сакараваков Спаргаписа, сумевшего превратить во врагов самые дружные исстари племена массагетов. Проклятия были настолько страшные, что старейшины, собравшиеся в юрте вождя, поеживались, ощущая холодок страха, и вдруг во время самой изощренной хулы Гуркис поперхнулся, а глаза его, остекленев, уставились в одну точку. Старейшины повернули головы к порогу и остолбенели от неожиданности — через порог юрты переступал с самым дружелюбным видом... Спаргапис! Поприветствовав онемевших старейшин и вождя, Спаргапис при могильной тишине прошел, словно долгожданный гость, на почетное место и, потрепав ласково по плечу в знак приязни вождя сакараваков, уселся рядом с ним. Почувствовав, что хозяева от великого изумления замолкли надолго, он нарушил тишину:
— А где же твоя хозяйка, мой дорогой высокородный хозяин? — обратился он, как ни в чем не бывало, к Гуркису и добавил:— Я ведь страшно проголодался — чтобы погостить (!) у тебя, проделал тридцать фарсангов!
Гуркис встрепенулся — гость в степи священен!
* * *В том, о чем они знали понаслышке, вождь и старейшины сакараваков убедились воочию — не устояли перед златоустом Спаргалисом. Проклинавший самыми страшными про-шлххшили, Гуркис ходил теперь чуть ли не в обнимку со своим незванным гостем.
Все решилось, как того хотел Спаргапис.
* * *Не успели радостно-возбужденные апасиаки как следует отпраздновать свою победу над сакараваками, как те, словно возродившись из пепла, с утроенной яростью напали на главный стан своих бывших закадычных друзей. А когда с тыла появилась разбойничья ватага Спаргаписа, усиленная воинами батыра Бакута из рода куюк племени комаров, то Хазарасп сразу понял, чьих рук это дело. Апасиаки запросили пощады.
* * *Конечно, от распри двух массагетских племен больше всех выиграл Спаргапис, виртуозно исполнив роль третейского судьи. Оба несчастных вождя, стремясь склонить вершителя их судеб на свою сторону, изрядно обогатили хитреца и по его требованию полностью удовлетворили претензии двух обиженных родов, обратившихся к нему за помощью. И самое главное — надолго, очень надолго он посеял семена раздора и недоверия меж столь недавно дружных племен. Прошли десятилетия, сакские племена объединились в союз массагетов, но, когда дело доходило до сражений, верховный вождь массагетов бы вынужден разводить эти два племени врозь — если на левом фланге стояли сакараваки, то апасиаков надо было ставить на правое крыло, рядом сражаться они не желали, да и опасно было их близкое соседство, могли сцепиться не с врагом, а друг с другом. Надменного Хазараспа Спаргапис запугал до того, что до конца жизни этого хитреца апасиаки никогда не выступали против него — так врезался в память вождя этого племени урок, полученный от Спаргаписа.
* * *Теперь в степи авторитет защитника обиженных Спаргаписа был высок. Временами под его бунчуки собирались до трех-четырех тысяч воинов, и вее-таки он был слабее любого самого захудалого вождишки, так как этот вождишка имел какую-ни какую территорию и надежную опору в лице своих соплеменников. Бродяге же Спаргапису негде было приткнуться, да и с дружиной у него было когда густо, а когда и пусто — при малейшей неудаче его "армия" разбегалась. А чаще, когда он уходил в сопредельные страны, сам распускал свою ватагу — юпУже согласится кормить такую ораву дармоедов. Пока Спаргапис находил кров у соседних властителей, которым он бы выгоден как чозму-титель спокойствия среди массагетов, но когда они увидят, что сам становится опасным, они с легким сердцем сами'помо-? его соперникам убрать с дороги слишком властолюбивого ендента на царский престол, а значит, и потенциального цинителя воинственных кочевников в орду грозную и для нежащих стран, да и для дальних тоже — для их быстрых ей предельных расстояний нет!
Годы идут, а он, Спаргапис, разве что чуть-чуть продви-к своей заветной цели. Да, его стали признавать вожди слабых племен, опасаться вожди средних, крепких племен, но для таких племен, как аланы <Аланы – предки нынешних осетин. Аланы отличались огромным ростом и тыквообразной головой. Такую форму придавали голове младенца с младенческого возраста. Аланы сыграли видную роль в истроии Древного Мира>, тохары и абии, он по-прежнему не страшен. А ведь только сломив эти племена и заставив их смириться, можно надеть на голову царский венец и стать подлинным властелином степного края. Не имея сильно укрепленного стана, крепкого войска, смешно и думать о борьбе с ними, если самые слабейшие из них — абии могли выставить до 25 тысяч прекрасно вооруженных бойиов, тохары же — до 30 тысяч, а уж аланы — свыше 40 тысяч воинов, да еще каких - великанов, как на подбор! Аланы славились мощью — мужчины этого племени были почти четырехлоктевого роста (2 и более м.), с тыквообразной головой — признаком мужской красоты по-алански (такую форму специально формировали с самого младенческого возраста). Тохары же были известны своей силой и отвагой. Абии же отличались ловкостью и сноровкой. Да-а, силой, ловкостью, смелостью, может, и могли поспорить лихие кочевники и их вожди со Спаргаписом, но одним он их превосходил всех, вместе взятых,— умом и хитростью!
* * *Ловко использовав непомерное властолюбие Батразда и Шапура - вождей аланов и тохаров, Спаргапис сумел-таки столкнуть их лбами в борьбе за столь желанный и сладкий титул — царя! Между тохарами и аланами развернулась подлинная большая война, превзошедшая по своему размаху, кролитию и жестокости все прежние междоусобицы среди массагетов. В эту войну, так или иначе, оказались втянуты все племена.
Под шумок Спаргапис решил расправиться с абиями, но для осуществления далекоидущих планов хитрого интригана, яее предвидевшего исход борьбы между аланами и тоха-надо было, чтобы Фарзан — вождь абиев не примкнул ни к одному из враждующих лагерей. Сложность заключалась в том, что Фарзан люто ненавидел вождя тохаров Шапура, собирался примкнуть к вождю аланов Батразду, а какой бы здравомыслящий человек отказался от такого могучего союзника? Но разве зря носил голову на плечах Спаргапис, да еще какую! По наущению Спаргаписа самые близкие и приближенные к аланекому вождю люди стали нашептывать в два уха Батразду мыслимые и немыслимые нелепости и небылицы о Фарзане, и дело кончилось тем, что самонадеянный и высокомерный Батразд встретил приехавшего к нему с дружескими намерениями вождя абиев, словно властелин своего подданного, и этим оттолкнул от себя сильного союзника, смертельно оскорбив его. Это вызвало ликование в стане тохаров и тревогу среди приверженцев аланов. Как сумел окрутить Спаргапис ближайшее окружение Батразда, осталось тайной, но, вероятней всего, он добился своего, пустив в ход всесильное золото и возбудив ревность в друзьях аланского вождя.