Музейный роман
— В общем, ты не удивляйся, Лёва, — задумчиво проговорила Ивáнова, — но только не он это был, не Шагал. Я посмотреть успела — пусто там, тоже ничего, холод сплошной и муть двойная. Это подмена, Лев Арсеньевич, верно говорю, ошибки быть не может. Копия это, хотя и очень, как мне теперь кажется, приличная. Но в то время я не смогла бы ещё хорошо оценить, не справилась бы.
— А теперь оценила?
— С вашей помощью, — улыбнулась ведьма, — благодаря вашей науке и моей личной практике.
— И ты, значит, хочешь теперь Коробьянкину на Шагала посмотреть, так, что ли?
— Именно так. Если источник один, то это, возможно, даст нам дополнительный шанс.
— Ясно, — развёл руками Алабин. — «Уж коль с одним она грешна, одним не ограничится она…» — как сказал лорд Байрон. Читала, поди, «Дон Жуана»?
Она мотнула головой:
— Я Бродского читаю, он мне ближе.
— Потому что умер поздней? Легче, что ли, достучаться?
— Нет, просто он гений, который пробился лично ко мне, а те, остальные, всего лишь попробовали сделать мне красиво. Так у нас в детдоме говорили.
— Так ты у нас ещё и сирота, стало быть?
Она хмыкнула и прикрыла веки. К этому её жесту он уже потихоньку начал привыкать. Вот и на этот раз поймал себя на том, что это невинное движение её тонких век доставило ему удовольствие. Просто смотреть, и всё. Она же декламировала, негромко, чуть растяжно. С чувством.
Не ослепни, смотри! Ты и сам сирота,отщепенец, стервец, вне закона.За душой, как ни шарь, ни черта. Изо рта —пар клубами, как профиль дракона…— М-да, обоим нам, я смотрю, не позавидуешь, — почесал нос Алабин. — Один — стервец, моральный урод. Другая — чистая колдунья, тайная фурия, хоть и до ужаса обаятельная, но всё ж драконова племени. И где выход?
— Смотрим? — не ответив, переспросила она.
— Смотрим, — согласился он.
Было уже без разницы. Вискарь приятно колыхался в нём, разглаживая внутренность и затачивая глаз на умильность. Коробьянкина же была гадина, воровка и заслуживала кары небесной. Само по себе это было уже немало, и он, Лёва-первый, в этом поучаствовал, сняв таким участием долю незначительных промахов из жизни Лёвушки-второго, который Алабян. Остальное — как получится.
Тем временем Ева Александровна свернула брошюру в рулон и изо всех сил сжала её в ладонях. Обратилась к хозяину, без тени улыбки:
— Только не мешай, прошу тебя.
Он не ответил, стал ждать. И так уже наречён был отщепенцем вне закона. Не хотелось избавиться от последнего, что имелось за душой, чтобы не пришлось, пошарив там, вытянуть одно лишь пустое.
— Всё, смотрим… — еле слышно повторила Ивáнова и сомкнула веки, входя в мир призраков и теней.
Внезапно Лёва сообразил, что даже не предложил ей поесть. «Что же это я, — подумал он, одновременно заставляя себя настроиться на ведьминские слушанья, — совсем уже чердаком поехал от затей этих бесовских? Сам забыл, и она не попросила…» Он глянул на часы — было за двенадцать. За окном притаилась глухая староарбатская тьма, охватившая исторический центр при полном городском штиле, изредка прерываемом случайным хлопком подъездной двери или лязгающими звуками неуклюжего мусоровоза.
— Тьфу ты! — чертыхнулся уже нормально нетрезвый Алабин. — Как теперь повезу-то?
— Вижу её… — раздался откуда-то сбоку шёпот Евы Александровны.
Голос был хорошо узнаваемый, успокаивающий, уже привычный его чуткому уху, приятный на звук и ласкающий рецепторы головы. Он тоже прикрыл глаза. Неловкость за проявленное негостеприимство чуть отступила. Сделалось покойно и воздушно. И Лев Арсеньевич Алабин, хороший искусствовед, неторопливо, без оглядки на любое прошлое и незнакомое будущее, поплыл по течению вслед за лёгкой лодчонкой с рулевой Евой Ивáновой на корме, указующей им обоим путь в самое обыкновенное неподкупное настоящее.
— Праздник… — тем временем Ева уже отслеживала очередные коробьянкинские затеи, — праздник какой-то… музей закрыт, только охрана внизу. Она звонит, её видят на экране монитора, открывают, впускают. Спрашивает её — это вахтёрша наша, Полина Дмитриевна:
«Ираида Михална, что ж это вы, сердешная, отдыхали б, как все, а то всё работа да работа эта неугомонная. Пожалели б вы себя, в такой-то день…» Отвечает: «Да я ненадолго, Полин, вот только бумаги кой-какие заберу, что вчера в суете оставила». «А это?» — это снова уже Полина интересуется, указывает на пакет… там на нём логотип какой-то ещё… сейчас… Да, вижу, «Bosco di Ciliegi». Пакет с ручками, довольно объёмный, жёсткий, чёрного картона. «Да нет, милая, — это снова Коробьянкина, улыбается вахтёрше, — это покупки, я их у себя в кабинете оставлю, пожалуй, а потом заберу, чтобы не таскаться с ними по городу…» Спускается… минует закоулки, ведущие ко второй «могиле»… Озирается по сторонам, открывает хранилище, заходит… идёт прицельно, ничего не ищет… Достигла. Вытаскивает что-то с нижнего стеллажа… Это… Это Шагал, тот самый, точно, наш, поддельный…
Ева продолжала говорить, не отрывая от объекта наблюдения прикрытых глаз; голос её был всё так же ровен и беспристрастен, словно то, что происходило где-то там, в преднамеренно высветленном параллельном мире, не имело за собой ни грамма предосудительного или нечистого.
— Освобождает пакет от содержимого… это скомканная бумага, рулонная кажется… Заталкивает её под стеллаж… Кладёт Шагала в пакет, сверху — немного бумаги. Идёт обратно, запирает за собой, опечатывает дверь… поднимается по лестнице… В общем, проделывает обратный путь…
«Чего ж, так и не оставили, Ираида Михална? — это Полина спрашивает, кивает на пакет. — Передумали?»
«Да я же на машине, миленькая… — Коробьянкина игриво хлопает себя ладонью по лбу, тоже улыбается. — Сосудистые явления, будь они неладны…»
Полина довольна: тема, кажется, в масть… Сообщает:
«У моей дочки тоже сосудистые нашли — на ногах, звёздычкими. Сказали, лазером хорошо. Не пробовали?»
Та улыбается, но, видно, торопится, хотя и не сказать что нервничает… Отвечает вахтёрше:
«До послезавтра теперь, Полинушка, пошла я, дети ждут, сами же никогда не поедят, если не придёшь и в рот не сунешь…»
«До свиданья, Ираидочка Михална», — это снова вахтёрша. Та выходит, эта запирает. Так, дальше… Коробьянкина идёт по переулку… оглядывается, но так, чтобы выглядело непреднамеренно… Садится в машину… не разберу какую… номера грязные, в снегу. Сейчас… сейчас… трогаются с места… уезжают… Стёкла тёмные, большего не вижу…
И разомкнула веки.
Ещё какое-то время ведьма сидела молча, чуть раскачиваясь, приходя в себя. Затем встряхнула головой, протёрла глаза тыльной стороной ладони, выдохнула.
— Марку хотя бы приметила? — то было первое, о чём он спросил по завершении «слушаний».
— Ты про машину? Нет, не поняла, я, вообще-то, в них не очень. Но точно, что тёмная. Даже нет, чёрная, совсем. И красивая, с лыжами такими на крыше. Большая, как вездеход.
— Да половина внедорожников такая! — чертыхнулся Алабин. — Город наш, Евочка, почти целиком состоит из неотличимо чёрных вездеходов с сомнительным прошлым и таким же подозрительным настоящим. Любого останавливай и смело расстреливай, не ошибёшься. — И хмыкнул: — Шучу!
Она, однако, шутку не оценила, даже слабо не улыбнулась.
— Что, тяжкий труд? — игриво нахмурил брови Алабин. — Головка после не болит?
— Это не физический труд, это больше психическая затрата, дикое напряжение мысли, — покачала головой Ева, — как будто силишься вспомнить нечто чрезвычайно важное, от чего зависит чья-то жизнь или даже, вполне возможно, собственная смерть, и понимаешь, что если не успеешь, то вот оно, надвигается. И тянешь, тянешь на себя, вытаскиваешь последним усилием, собираешь волю в затылке и сосредотачиваешься исключительно на этом. Ну а потом то, что увидела, вдруг оказывается не важным, наполненным ненужной пустотой, как будто надували кислородом, а закачался какой-то там вредный сероводород. Но только в тот момент ты об этом ещё не знаешь, потому что уже поздно взвешивать, остаётся лишь догонять, чтобы не упустить. Как-то так. А голова и правда иногда побаливает потом, и, кстати, не слабо.