Подожди со мной (ЛП)

— Значит, он красиво смотрится, но не на ходу, — констатирую я, скользя ладонями по окрашенной в белый цвет глянцевой поверхности. Совершенство. Хромированная отделка блестит ярче, чем зеркало. Я улыбаюсь и добавляю: — Он — произведение искусства.
— Можно и так сказать, — отвечает он, с любопытством наблюдая за мной с порога.
Я продолжаю изучать.
— Похож, на одну из тачек из фильмов Pixar, — размышляю я с улыбкой, рассматривая переднюю часть и представляя, как решетка открывается, чтобы заговорить.
Майлс смеется, и это очень мило, потому что я скучаю по его веселому настрою, как тогда в походе. Я должна была догадаться, что у механиков стояк на классические автомобили.
— Ты сказал, что он принадлежал твоему дедушке? — спрашиваю я, обходя капот и направляясь к пассажирской двери, чтобы получше рассмотреть салон. Белые кожаные сидения внутри кабины очень красивы.
— Да. — Майлс кивает, он заметно напрягся, и добавляет: — Он умер два года назад.
Я поднимаю на него глаза, и меня мгновенно охватывает сочувствие.
— Мне очень жаль это слышать.
Он тяжело вздыхает и грустно улыбается.
— Да, это стало шоком для всех нас. Конечно, ему было семьдесят семь, и не то, чтобы он не прожил хорошую, долгую жизнь. Но он был одним из тех парней, кто, казалось, будут жить вечно.
— Никогда не стареющий? Всегда выглядят, как идеальный дедушка?
— Да, — соглашается Майлс. — У тебя есть такие бабушка или дедушка?
Я тихо смеюсь.
— Моя бабушка, которая назначает мне встречи со своим священником. Она будет жить вечно, я в этом уверена. И если умрет, то обязательно будет преследовать меня с того света. — Майлс качает головой, но я стараюсь не замечать его сопереживания. — В некотором смысле мне нравится дразнить старушку. Это вроде нашей особой связи, понимаешь?
Он кивает, подходит к передней части грузовика и смотрит на капот.
— Понимаю. Для нас с дедушкой это были машины. Помню, как в детстве мы вместе работали над ним. Он так многому меня научил. Я узнал названия инструментов раньше, чем имена двоюродных братьев. Мама сходила от этого с ума.
Я хихикаю.
— Боже, держу пари, ты был милым ребенком. Темные волосы, яркие глаза. Уверена, ты получал от дедушки все, что хотел.
Майлс поднимает бровь.
— Ну, он всегда держал для меня конфеты в бардачке. — Он подходит к тому месту, где я стою, и отодвигает меня в сторону, чтобы открыть пассажирскую дверцу. Наклонившись, он нажимает на кнопку бардачка и хватает пакетик с круглыми розовыми конфетами.
— Хочешь? — спрашивает он с натянутой улыбкой, и мне в нос ударяет запах мяты.
Я смеюсь и качаю головой.
— Нет. Если это те, что были у твоего дедушки, то пусть остаются там, где и сейчас.
Он кивает и отвечает:
— Они очень старые, но я не могу заставить себя съесть их или выбросить. — Он снова забирается в грузовик и кладет их туда, откуда взял.
Когда он отступает, чтобы закрыть дверь, мне кажется, что в его глазах я вижу блеск, которого раньше не было. Он опирается на дверь и сжимает пальцами переносицу.
— Похоже, тормозная жидкость все еще жжет глаза.
Я протягиваю руку и мягко, успокаивающе глажу его ладонь, чувствуя, как в горле встает комок от боли, которую он так старается скрыть.
— Что такое? — спрашиваю я, нежно выводя большим пальцем на внутренней стороне его запястья медленные круги.
С грустной улыбкой он качает головой.
— Ничего.
— Майлс, — повторяю я, ободряюще глядя на него. — Просто скажи мне.
Он выдыхает и прислоняется спиной к открытой дверце.
— Жаль, что он не на ходу. — Он смотрит в потолок, будто пытается заставить слезы вернуться обратно. — Это было своего рода предсмертное обещание, которое я дал ему, и мне жаль, что я до сих пор его не выполнил.
— Майлс, — говорю я с грустным смешком. — Посмотри на него. Он просто великолепен. Это настоящее искусство! Ты уже так много сделал.
Он качает головой и смеется.
— Но он задал бы мне трепку за то, что я не довел дело до конца. Ему нравилось притворяться сварливым стариком, но в нем была и мягкая сторона, которую он показывал только нам двоим.
Этот образ вызывает у меня улыбку.
— Такие люди — самые лучшие. Быть одним из тех счастливчиков, кому достается эта их сторона, — значит многое.
— Именно, — отвечает Майлс, глядя на меня.
— Твоя бывшая ему нравилась? — Вопрос неожиданно срывается с моих губ.
Майлс кажется озадаченным подобным вопросом, но тут же оправляется.
— Нет, он почти ее ненавидел. Впервые я услышал, как он употребил слово «сука», когда говорил о ней.
От этого я так сильно хихикаю, что мне приходится прикрыть рот рукой.
— Думаю, твой дедушка мне бы очень понравился.
Майлс задумчиво наклоняет голову, оценивая меня с головы до ног.
— Почему-то мне кажется, ты бы ему тоже понравилась.
— Да? — отвечаю я, скрестив руки на груди и облокотившись на машину. — Почему ты думаешь, что ко мне было бы особое отношение?
Он пожимает плечами.
— Полагаю, потому что ты такая настоящая, Мерседес. Не работаешь на публику, и говоришь, что думаешь. Это редкое качество — быть с другими самой собой.
От его слов на меня наваливается чувство вины. А потом слова Дина, сказанные на днях, наваливаются сверху. Мне нужно сказать ему свое имя. В этом и заключался смысл сегодняшнего вечера. Все продолжалось достаточно долго. Я играю в игры, а когда ты играешь в игры, кто-то всегда проигрывает.
Потрясающие голубые глаза Майлса полны боли и страсти, и такие открытые, что мне кажется, будто я вижу его душу. Знаю, сейчас самое время для правды. Мне нужно, чтобы он знал меня всю. И скучную и смелую.
— Майлс, я должна тебе сказать…
Я не могу закончить фразу, потому что его губы прижимаются к моим. Его огромное тело склоняется, мое лицо покоится в его ладонях, а его язык скользил между моими губами, лаская мой язык.
Тянусь вверх и хватаю его за бицепсы, держась изо всех сил, пока его губы так нежно овладевают мной, что я чувствую порхание бабочек в пальцах, ногах, животе, голове. Даже в груди. Особенно в груди, там, где усиливается биение сердца, когда моя попка вплотную прижимается к холодному металлу позади меня.
Он наклоняет голову и углубляет поцелуй, задумчиво отдавая дань уважения моей верхней и нижней губе, прежде чем нырнуть языком внутрь, искусно лаская мой язык, отдавая столько же, сколько получает. Отступая и возвращаясь. Смиренное требование.
Чувствую, как он заводит руку мне за спину, и слышу звук открывающейся дверцы. Не отрываясь от моих губ, он передвигает меня так, что я задом усаживаюсь на мягкое сидение грузовика. Он все время меня целует, пока я не ложусь на спину, плотно сжимая бедрами его бока, его вес сильно давит на меня, мне тяжело.
Наконец я прерываю поцелуй, наши тела неудержимо трутся друг о друга.
— Майлс, ты уверен? — шепчу я, потому что хочу, чтобы он понимал, где мы сейчас находимся. — Ты хочешь этого здесь?
— Ш-ш-ш, Мерседес, — хрипит он, нежно целуя меня в губы, прежде чем умоляющие на меня посмотреть. — Просто подари мне этот момент. Пожалуйста. Никаких исследований. Никаких мыслей. Я... с тобой так хорошо, и сейчас мне нужно это чувство. — Он тяжело вздыхает и добавляет: — Мне это нужно.
Я сглатываю, ощущая боль в его голосе, меня с головой накрывает чувство вины, он отстраняется и расстегивает мои джинсовые шорты, медленно стягивая их вместе с нижним бельем. Он прижимает ладонь к моему холмику и проводит пальцами между складками.
— Ты всегда готова принять меня. Всегда.
Он говорит это с таким благоговением, что я почти чувствую себя в этом виноватой.
Он снова опускается на меня, завладевает губами и лихорадочно целует, бесцеремонно задирая мою рубашку и опуская чашечки лифчика, чтобы втянуть сосок глубоко в рот. Так сильно.
Руками скольжу по его волосам, пробираясь сквозь густые короткие пряди, и двигаю бедрами навстречу к нему, тесно обхватывая ногами, — восхитительная пытка, которой он подвергает мое тело.