Маловероятно (ЛП)

Не оглядываясь и не замечая Кэтлин, Мал выезжает на дорогу и резко разворачивается назад, в Дублин. Наши руки касаются, и я чувствую то, что не могу объяснить словами. Словно нас связывает не только плоть. Я убеждаю себя, что это чувство не значит ровным счетом ничего, что чувствую это только я, но потом убираю руку, зажав ее бедрами, и мы с Малом вздрагиваем, будто кто-то отключил нас от электричества.
«Гореть под твоими пальцами все равно что вернуться к жизни», — думаю я.
По пути я понимаю, о чем толковал отец Доэрти. Я — серая белка, непрошеный вредитель, который ворует у местных. Хитрая, умеющая выживать и пораженная болезнью крыса. Но герои просто не способны понять злодеев. Я узнала это в тот день, когда поняла, что заклятый враг моей матери — Глен — был героем, с которым я хотела познакомиться всю свою жизнь.
Я устраиваюсь поудобнее, и когда Мал тянется взять меня за руку, не противлюсь, переплетая наши пальцы поверх коробки передач.
Жизнь слишком коротка, чтобы не целовать того, кого хочешь.
***
На полпути к Дублину я кое-что вспоминаю.
— Мал?
— Принцесса? — отвечает он так естественно, словно мы отлично поднаторели в беседе друг с другом.
— Ты упоминал какую-то иронию, но так и не дошел до сути.
— Я? — деланно простодушно уточняет парень.
— Скажи же.
— Даже если это уже неправда?
— Тем более.
— Ну, мое имя Малаки означает «ангел», но в подростковом возрасте Кэт всегда утверждала, что я дьявол, потому что однажды обязательно ее уничтожу. Уверен, в большинстве случаев она шутила. Я всегда был зачинщиком какой-нибудь проделки. Лазал по деревьям, зажигал самодельные факелы, пытался объездить корову...
Судя по его подергивающимся губам, я понимаю, что он пытается сохранить лицо, что он предчувствует готовящееся произойти бедствие.
— Но все же я чувствовал, что отчасти она искренне в это верит. Вот почему я всегда держал дистанцию. Подсознательно всегда боялся ее обидеть.
Я сжимаю его бицепс.
— Ирония в том, что ангел — чей-то дьявол.
— Моя фамилия Доэрти означает «неудачник». Впрочем, мама утверждает, что ирландское везение всегда при мне.
— Так в чем ирония? — спрашиваю я.
Мал отводит взгляд от дороги и смотрит на меня.
— Потому что отныне я не чувствую себя неудачником.
От такого заявления у меня сбивается дыхание. Ты нравишься мне, Малаки Доэрти. Сильнее дозволенного. Однозначно сильнее, чем разрешила мне сводная сестра.
Я отворачиваюсь к окну и прочищаю горло.
— Она тебе нравится? Поэтому ты опасаешься ее обидеть?
— Конечно. Она вполне мне нравится.
— Ты играешь с ее чувствами.
— Она получает удовольствие.
Не веря своим ушам, я удивленно смотрю на него.
— Удовольствие от того, что ей сердце разбивают?
Я обеспокоена сложившимся от этих слов впечатлением, что отношения с Кэтлин для Мала сродни охоте. Какими бы ни были мои чувства к сводной сестре, но она не заслуживает такого от своего лучшего друга.
Мал снова смотрит на дорогу, кусая нижнюю губу.
— Кэтлин скорее по душе быть одураченной, чем обделенной вниманием. Вот почему дважды в неделю она оказывается на пороге моего дома. Слушай, я пытался убедить ее в том, что ей не на что рассчитывать. Она плакала. Ломала мебель. А одним зимним вечером уснула у двери моего дома. Вот чего она хочет. Ей хватает и клочка надежды. Я считаю Кэтлин прекрасной девушкой, но не боюсь, что она имеет надо мной власть. Разве не в том вся суть любви? Найти ту, ради которой можно и убить? Ту, что обладает силой, возможной тебя сокрушить?
Между нами повисает молчание. Я всегда считала любовь чем-то милым и веселым. И в голову не приходило, что любовь может быть депрессивной, порочной и всепоглощающей. И все же, раньше у меня и в мыслях не было влюбляться.
— Ты же, с другой стороны… — Мал постукивает по рулю. — Тебе подвластно уничтожить меня в любое время.
— Значит, ты можешь уничтожить Кэтлин, а я — тебя? — спрашиваю я, наблюдая за пролетающей за окном картинкой. — Убийственный взгляд на ситуацию.
Под темнеющим небом поля простираются как простыни. Завтра я увижу их при дневном свете, а потом не увижу вовсе. Ловить здесь нечего. Ирландия обернулась приятной, но несбывшейся надеждой.
— Так ведь и жизнь убийственна. Внимание, предупреждение: в итоге мы все умрем, — пожимает плечами Мал.
— Я пацифистка, так что за меня не волнуйся. Я никогда тебя не уничтожу, — повернувшись к нему, признаюсь я.
Мал грустно улыбается, чего я прежде за ним не наблюдала, берет меня за руку и, устремив взгляд на дорогу, целует мои пальцы. Я снова чувствую ту энергию, что ощущалась, когда касались наши руки. У меня нет названия для этой эмоции, но она волнует. Она осязаема. У нее даже вкус есть.
— Уже уничтожила.
***
Мал относит мой чемодан в машину, а потом битый час тратит на споры с администратором отеля, пытаясь убедить ее отпустить меня без платы за номер, который я забронировала на ночь.
Терпение у администратора лет пятидесяти с мешками под глазами на исходе. Они забрасывают друг друга доводами, пытаясь победить в споре. Я беру Мала за руку и тяну на себя, умоляя его прекратить выяснение отношений. Я заплачу. Меня не волнуют деньги. (На самом деле волнуют, но мне совсем не хочется провести оставшиеся в Ирландии минутки, наблюдая за пререканиями Мала относительного моего счета).
Мал отмахивается от меня и продолжает перебранку с женщиной. Он говорит ей забраться в мою шкуру и пройтись в ней, цитируя «Убить пересмешника», — я не шучу. Одновременно я хочу и спрятаться под столом, и зацеловать его до смерти.
— Эта девушка проделала долгий путь из Нью-Джерси, чтобы как следует оплакать отца, с которым никогда не встречалась. — Он тыкает в меня пальцем. — В хостеле накосячили с бронью, и она зарегистрировалась у вас только для того, чтобы было где оставить чемодан.
— Сэр, я прекрасно вас понимаю, но не в наших правилах… — возражает она.
Мал испускает сердитый вздох и вытаскивает из заднего кармана кошелек. Бросает на стойку кипу банкнот.
— Вы победили. Надеюсь, теперь довольны, и ваш босс на эти деньги купит себе виллу на Ибице для своих трех незаконнорожденных детей от секретарши.
Женщина опускает взгляд на раскиданные по столу бумажки.
— Сэр, вообще-то ночь в нашем отеле стоит триста евро.
— Ох… офигеть. — Мал втягивает в грудь воздух, кидает еще несколько купюр, несколько оберток от жвачки, пригоршню мелочи и что-то похожее на предсказание из печенья. Он поворачивается и хватает меня за руку.
Мы выскакиваем на холодную улицу. В груди гулко стучит сердце.
— Необязательно было платить за меня. Я верну тебе деньги.
— Отстань, дорогая.
Мал поворачивается ко мне, и я с изумлением отмечаю, что он весь сияет. Он держится так, словно ничего не случилось. Словно обо всем забыл.
— Ты не сердишься? — таращусь я на него.
— На что?
— Э-э-э… на то, что потратил ради секса заработанные за неделю деньги на номер, которым мы даже не воспользуемся.
Он отмахивается от меня и теперь смеется.
— То было минутой ранее. Пора забыть. Не волнуйся по пустякам, ладно?
Звучит безумно, но я понимаю, что он имеет в виду. Жизнь слишком коротка, чтобы париться из-за всякой ерунды.
Мы садимся в машину и возвращаемся в деревню. По пути на ферму, проезжая мимо дома Кэтлин, я все же бросаю взгляд на окно. Она ушла.
Мы подъезжаем к коттеджу в стиле Тюдор: белого цвета с черными балками, темной крышей и массивной дверью, на которой уже появились сколы. Домик кажется небольшим, но очаровательным и самобытным — во всяком случае, в темноте. На пути к нему мы пробиваемся через кусты и непостриженную траву, которая бьет хлыстом по лодыжкам.
— Мама гостит в Килкенни у моего старшего брата Дезмонда, так что здесь только ты и я, — рассказывает Мал.