Моя панацея (СИ)

Взмахом руки Максим прерывает мою взволнованную тираду, ещё и хмурится показательно. Будто от моих жалких попыток объясниться у него голова болит.
— Пойдём.
Через мгновение уже идёт по коридору прочь. Не оборачивается, потому что точно знает: никуда я не денусь. И сбежать не попытаюсь, потому что Максим — не Егор. Уверена, мимо него так просто не просвистишь.
Плетусь за Максимом, а он спускается по лестнице. Задаёт мне направление. Впервые у меня есть возможность хорошенько его рассмотреть. Сейчас, когда пелена страха спала, когда беспокойство за свою жизнь ушло на второй план, я замечаю, насколько мой похититель высок, широкоплеч. Могуч даже. Совсем маленькой и слабой рядом с ним себе кажусь. На Максиме модный полуночно-чёрный деловой пиджак, зауженные строгие брюки и чёрные туфли на спортивной подошве. Мрачный нарядец, но эффектный, чего уж. Движения плавные, неторопливые. Хищные. Одежда так плотно сидит на массивной фигуре, что действительно ожидаю услышать в любую секунду треск ткани на швах.
Ступенька за ступенькой, в абсолютной тишине. Она гнетёт, давит, словно вокруг вакуум образовался. Из дома словно всю жизнь выкачали. Как не напрягаюсь, ни единого звука услышать не удаётся.
Я всё ещё уверена: Максим снова отведёт меня в ту самую комнату и запрёт. Но он сворачивает в другую сторону, проходит несколько шагов по очередному коридорчику и останавливается в самом его конце.
— Проходи, — распахивает высокую дверь, включает свет, а я из-за его спины рассматриваю большой кабинет, в котором слишком много шкафов и полок, мебели.
В воздухе витает смесь ароматов табака и туалетной воды Максима.
— Выпьешь чего-нибудь? Воды? У меня коньяк есть и виски. Шампанское, увы, в хозяйстве не держу. Но если сильно хочется, я могу приказать, доставят.
— Как всё просто. Если чего-то вдруг хочется, достаточно просто приказать, и всё мигом перед тобой появится.
— Именно, — кивает и принимается вертеть головой, разминает широкую шею, морщится. — Ничего сложного.
— Мне не нужно шампанское! — прохожу в кабинет, плотно прикрываю дверь и останавливаюсь, точно вкопанная. — Мне вообще ничего не нужно, но надо, наверное, обсудить то, что происходит.
— Что именно ты хочешь обсудить со мной, Инга?
Моё имя, произнесённое Максимом, кажется мне каким-то другим. Вкусным, красивым, ярким. Не моим вовсе. Я не люблю его, но вдруг понимаю, что Максиму оно… нравится, что ли. В голосе появилась опасность и хрипотца, а в глазах мелькнуло искушение.
Боже мой, не об этом надо сейчас думать, но кидаю в ставший плотным воздух невидимые крючки, пытаюсь зацепиться за нормальность, заземлиться, остаться в границах благоразумия, выдержки.
Максим присаживается на краешек стола, словно намеренно держится подальше. Расстёгивает пиджак, скидывает его с себя и тот летит в сторону, приземляется на спинке дивана. Слежу за его полётом, одновременно пытаясь собрать мысли в кучу. Не получается, хотя я и стараюсь изо всех сил.
— Присядь, — приказ, но я отрицательно качаю головой. Не хочу расслабляться, хочу обсудить всё самое важное. Раз и навсегда.
Мы должны поговорить о том, что происходит сейчас в моей внезапно изменившейся жизни. Изменившейся по вине Максима, между прочим. Или Павлика?
Ай, не знаю. Ничего уже, кажется, не знаю.
Максим упирает руку в бедро, а во второй крутит ручку. Красивый чёрный корпус, элегантные линии, острый кончик стального пера и гравировка. С такого расстояния золотистую надпись не прочесть, но она почему-то магнитом меня притягивает.
— Ярик… он меня мамой назвал. Это… это ненормально!
— Конечно. Но этот факт мы уже не сможем изменить, верно?
— Я…
— Как ты оказалась в его комнате? — обрывает меня жёстко и смотрит пристально. Требует ответа.
— Он плакал. Сильно.
— Как выбралась?
— Замок сломала, — говорю, не задумываясь, потому что кажется: Егору не выпишут премию, если Максим узнает все детали.
Какое мне дело до чужих людей? Ну, накажут Егора и ладно. О себе нужно думать, Инга, о себе. Но я похоже неисправимая идиотка.
— Сломала? Все замки в моём доме выполнены по индивидуальному проекту. Их невозможно сломать, только ключом открыть.
— А у меня получилось, — фыркаю и вздёргиваю подбородок.
— Врёшь.
— Нет.
— Так, ладно, это неважно. Меня волнует иное: то есть вместо того, чтобы бежать со всех ног на волю, орать «караул, полиция!» ты решила проверить, почему плачет ребёнок? Я ничего не упустил?
Опускаю взгляд на свои руки, сцепленные в замок. Ковыряю ногтем крошечную ранку на пальце, морщусь от слабой боли, но и остановиться не могу.
— Нет. Он звал папу, я подумала… мне показалось, что его тут силой удерживают. Мне показалось, что я могу ему помочь. Попытаться.
Смотрю на Максима, а в его глазах мелькает удивление. Словно я сказала что-то такое, что он ни разу в жизни ни от кого не слышал. Но он снова берёт свои эмоции под жёсткий контроль и уточняет:
— Удерживают силой как тебя?
— Да.
— Я похож на похитителя детей?
— Ты похож на похитителя людей.
— Веский довод.
— Зачем ты сказал Ярику, что я не уеду? Это же неправильно.
Я всё-таки не выдерживаю и подхожу ближе. Мне хочется понять наконец, что в голове у этого человека. На что он способен? Но Максим явно не тот, кого можно так легко прочитать, и я оседаю на мягкий диван, где совсем рядом валяется пиджак.
— А ты разве уедешь? Сейчас, когда в тебе нуждается святая душа?
— Это запрещённый приём, Максим! Ты должен меня отпустить. Это преступление!
— Я это уже слышал, но нет. Это невозможно. Ты нравишься мне, Инга. Заклинило на тебе, представляешь? А ещё ты нравишь моему ребёнку.
Это уже ни в какие ворота не лезет. Он говорит такие… странные вещи. Я нравлюсь ему? В каком это смысле? Мы-то ведь знакомы всего-ничего, какое “нравишься”? Бред сивой кобылы.
— Ты маньяк, да? — озвучиваю свою догадку и получаю в ответ тихий смешок. — У тебя беда с башкой? Нельзя похищать людей, даже если они тебе очень нравятся!
— Тебе разве причинили вред? Обидели? Может быть, били или измывались? Насиловали? Только скажи, сразу голову откручу тем, кто виноват.
— Себе открути! — вскипаю гневом и подскакиваю на ноги. Инстинктивно сжимаю кулаки, дышу тяжело, а челюсть напрягается от того, насколько я сейчас зла.
Максим молчит, сканирует меня взглядом. От макушки до носков. О чём-то думает, и за время паузы вспышка гнева слегка тухнет.
— Мой сын — самое дорогое, что есть у меня, — говорит неожиданно, а я сглатываю. Слушаю. — Ярик… трудный мальчик, тонкослёзый и печальный. Болезненный. А ещё он очень наивный, верит в чудеса. Такой же наивный, как и ты. Нежный.
— Он ещё маленький, пусть верит, — замечаю задумчиво и закусываю губу.
— Да, пусть верит… — Максим смотрит куда-то. Вглубь своей памяти, своей души.
— Почему он решил, что я его мать? Я похожа на неё? Или что?
Ну а что? Я такое в одном фильме видела.
— Мы живём не в индийском кино, чтобы кто-то там на кого-то был похож, — усмешка на губах и острый взгляд в мою сторону. Чёрт, мысли он мои, что ли, читает? — Нет, всё проще. Ярик… Меня не иначе как чёрт дёрнул за язык, когда я ему как-то сказал, что дверь его комнаты однажды распахнётся, а на пороге будет его мать.
— Ты знал, что этого никогда не будет?
— Слишком много вопросов, — растирает запястьем лоб, смотрит на меня пристально.
Что-то в его взгляде пугает и настораживает, а ещё волнует. Я вдруг понимаю, что мы наедине за закрытой дверью кабинета, странные люди, совсем незнакомые. Чужие.
— Инга, послушай меня вот ещё в чём. Внимательно послушай. Твой муж — подонок, трус и вор.
— Он…
— Нет, он именно такой. Ты имеешь право мне не верить, а я имею право говорить то, что думаю. Ты знаешь, где он работал последний год?
— В компании “Византия”. Координировал поставки запчастей для внедорожников.