Проект "Стокгольмский синдром" (СИ)
— Да, мам, — даже голос предательски выдает мою усталость.
— Привет, дорогой, — нежность и теплота, которую наша с Марком мама готова дарить без остатка. — Ты не забыл, что я сегодня просила тебя съездить к отцу? — с волнением задает вопрос, на секунду представив, будто я категорически сейчас скажу нет.
— Помню, скоро выеду, — почему мне так не хочется ехать в клуб, где я проводил юные годы, особенно последний курс университета, только в качестве подсадного. Хотя, лишний раз развеяться на знакомой территории могло бы и не помешать. Я будто вижу воочию, как мама согласно кивает.
— Хорошо, — тихо отвечает, удовлетворившись моим ответом. — Лёнь? — зовет меня, — ты Максиму письмо собираешься отдавать? — я нахмурился, не желая вспоминать еще одну трагедию в нашей жизни. Максим Бесов мне будто брат родной и его потерю мы переживали все вместе, только, увы, рядом тогда я не оказался и не мог подставить плечо другу, который нуждался во мне. В тот момент я был сам не свой и не мог никак прийти в себя, ведь за несколько месяцев до случившегося с Максимом, моя жена исчезла. Никому не сказал, даже близким друзьям, надеясь, что это не затянется до стольких пор. Я знаю, кем была его жена и чем занималась. Незадолго до отъезда из страны, она приходила ко мне и вручила письмо, прося об единственной услуге, отдать его, когда пойму, что Максим будет готов узнать правду. Твою мать! Я тогда так орал на Женю, хотел встряхнуть и вправить мозги на место. Просил и умолял рассказать Бесову, что им угрожает опасность. Только не имел я права сам заявляться на порог их дома и все выложить другу, предавая женщину и ее просьбу, не разглашать до последнего ее тайну. Да и не поверил бы мужчина моим словам. А теперь, я стану тем, кто еще раз разобьет его сердце. И превратит в призрака. В тень. Как я Максима понимаю. Его состояние и отчаяние найти того, кто отобрал его семью и жизнь — лишил смысла и выбил дух.
— Оно у тебя, — в горле сухо, но мне удается произнести слова четко.
— Да, — говорит мама, ощущая напряженную обстановку. — В моем офисе. Я храню его в сейфе.
— Я уже созванивался с ним, но пока не знаю, когда встречусь. Пусть полежит еще немного, мне нужно понять, в каком он сейчас состоянии. Не хочу усугубить положение дел.
— Правильно, сынок, — подтверждает, — Максиму до сих пор сложно принять факт, но он примет его, как только отпустит эту боль и позволит сердцу полюбить вновь.
— Мама, — я вздыхаю, усаживаясь на тумбочку, где хранится обувь. Как будто так легко забыть тех, кого любил до одури и видел идеал. — Наш бес однолюб. Когда такая возможность представится, не смейся надо мной, прошу тебя. Женя для него навсегда та — единственная. Понимаешь? — намеренно напоминаю в контексте о себе.
— Понимаю, — голос мамы дрогнул. — Надеюсь, скоро и ты вздохнешь полной грудью, дорогой. Кто знает, когда мы вдруг обретем долгожданную свободу.
— Кажется, что уже никогда, — с сомнением усмехаюсь, понимая, что все это было сказано для успокоения.
— Кто знает, сынок, — мягко отвечает мама, затем прочищает горло, возвращаясь к основной мысли: — Поезжай к отцу, выясни, что с ним происходит. В последнее время Владимир совсем съехал с катушек и помешался на собственном клубе. Сколько просила оставить всё и уехать, — надрывается и всхлипывает. Мама действительно переживает за отца, ведь так и не получила того женского счастья в виде мужской любви. — Просила, в надежде сохранить хотя бы то, что было в нем по отношению ко мне. А теперь… — И тут мама срывается, заплакав прямо в трубку.
— Мама! — сокрушаюсь, ведь помочь ничем не смогу, я на другом конце города. Почему так всегда? Когда нужна настоящая поддержка мы висим на телефоне, не в силах предоставить ее в полной мере. Наверное, ответ лежит на поверхности: человек страшится своей слабости, считая, что его в этом только упрекнут и скажут, что сильные должны стоять до последнего, как слабый духом.
— Прости, сынок, — слышу, как мама утирает нос платком, это был ее взрыв — последняя капля, и снова в ней виноват отец. Слезы мамы все принадлежат только ему, ведь из-за него она навсегда осталась в тени. В юности часто видел, как отец развлекался в клубе с танцовщицами, и я безумно презирал его, высказывая недовольства. Но потом вдруг все стихло, когда мама поставила ультиматум ему, что уйдет и расставит точки во всех смыслах. Тогда удивился не на шутку, почему вдруг мужчина так резко ограничил себя. Что между ними произошло, для нас с Марком осталось за закрытыми дверями.
— Прошу, перестань, — взмолился, а затем соскочил и начал собираться. — Я приеду домой, давай поговорим. Знаю, многого не скажешь, но может легче станет, — предлагаю маме свою помощь и поддержку.
— Нет, что ты, — тут же спохватилась она, подбадривая саму себя. — Я в порядке, правда. Просто, я так рада, что ты вернулся, до сих вор в голове не укладывается, — хохотнула, и ее смех отдался мне болью в груди. Чувствую себя последней скотиной, что пытался оборвать все концы, забываясь среди толпы и бесконечной работы. Но все мы эгоисты, если чувствуем душевную боль, не считаясь с родными и их переживаниями.
— Ладно, — соглашаюсь с ней. — Я собрался. Буду через час в клубе. Не предупреждай его, я еще не готов к тому, что увижу при въезде, — рассмеялся, понимая двусмысленность слов. Мама бодро хохотнула, как будто знала всю подноготную на заведение отца и то, чем ему приходится заниматься. Но выбор был у каждого, а значит, мой отец его совершил сам.
— Договорились, — с улыбкой отвечает, довольная результатом. — Кстати, Диана сегодня забрала вещи из нашего дома, — издалека начинает мама, выводя на разговор. Все, хватит. Пора расставить все по местам, и чтобы больше не было ко мне этих вопросов с намеками.
— Мама, между мной и Дианой нет отношений. Никаких, — последнее слово произношу, чуть ли не по слогам, донося всю суть мыслей. — Она не понимает, что я не хочу быть для нее значимым. Сердцу не прикажешь, но она упорно и настойчиво окучивает меня, — стараюсь перевести в шутку, но Зою Степановну не проведешь.
— Значит, был повод, — резко замечает.
— Да, был. Бар и выпивка, — коротко отвечаю. И мама охает, понимая весь смысл двух слов.
— Ну, девушка совсем беспринципная, я удивлена, как она вообще оказалась в психиатрии, — возмутилась, шурша бумагами на заднем плане. — Ее перераспределили к Власову? — задает вопрос как бы между прочим, но меня удивляет информированность матери.
— Откуда узнала?
— Да она сама сегодня все утро судачила, дорогой, — вновь возмущается, и начинает полный пересказ поведения моей напарницы. Нового ничего не узнал, но, хотя бы теперь понял, как моей маме стало известно о переезде Дианы вслед за мной. — Ладно, — заканчивает, — езжай, и будь осторожней, дорогой. Диану держи на чеку, — советует, глубоко выдыхая. — Не нравится мне она, Лёня. Слишком напористые девушки порой после себя оставляют бардак.
— Да, знаю, — соглашаюсь с матерью, затем беру пальто и ключи от машины. — Я наберу тебе чуть позже.
— Хорошо, — и мама отключается.
Что ж, Зоя Степановна знает толк в женских премудростях, и наверняка, раскусила Диану, что та скорее покинула мой родительский дом, чтобы не слушать поучительства.
Выехав на трассу, немного расслабился, а потом включил проигрыватель, ставя мелодию классического исполнения. И, как нарочно, следующим треком стала музыка Чайковского «Лебединое озеро». Я помню каждый момент исполнения танца своей Оли, как жена вживалась в эту роль, отдавая всю свою душу. Порой казалось, что еще чуть-чуть и она действительно превратится в эту лебедь, и весь зал узрит её могущество белых крыльев. На миг прикрываю глаза, будто вживую вижу ее лицо перед собой. Но это настолько мимолетно, что я не успеваю рассмотреть каждую частичку вспыхнувших чувств и оттого мое сердце вновь набирает обороты. Чувствую себя обманутым и покинутым, словно все, что со мной было прежде рядом с Олей — это выдумка моего сознания. И я, как мотылек, все время лечу к свету, только луч удаляется от меня, заманивая сиянием. Верю до последнего, что мы встретимся. Возможно, многое придется понять и где-то простить. Свою ошибку давно проанализировал, и теперь готов с чистой совестью начать сначала.