Лица

Сделав над собой усилие, Жени откусила кусочек тоста, чуть не подавилась, но проглотила и запила чаем. Медленно доела скудный завтрак.
Потом встала и неторопливо оделась, борясь со слабостью. Голубая юбка на ней висела. То, что она увидела в зеркале, заставило ее тут же отвернуться. Оттуда глядел другой человек, а не та молодая женщина, которая несколько дней назад смотрелась в отражение в озере.
Жени расчесала волосы, провела помадой по нижней губе и, не поворачиваясь к зеркалу, пожевала ее верхней. Потом направилась к двери, спустилась по лестнице, вышла из дома направо, на восток, а через два квартала свернула на север.
Консульство охранялось единственным полицейским. Оно располагалось в красивом здании, не похожем на другие дома на Парк-авеню. Внутри за столом работал Оленков, а может быть, стоял у окна и, разинув рот, с удовольствием глядел на нее — Жени представилась, как поблескивает его золотой зуб.
Она повторила в уме слова. По-английски, наверное, будет лучше: «Доброе утро. Я Жени Сареева. Я пришла просить…» Или по-русски? «Добрый день. Я Евгения Георгиевна. Я хочу…»
Полицейский уже давно наблюдал за ней. Симпатичная девушка стояла перед советским консульством. Может быть, она не знает, что располагается в этом красивом здании. Он подошел к ней:
— Могу я вам чем-нибудь помочь, мисс?
Жени посмотрела в его голубые американские глаза, окинула взглядом квадратный американский подбородок и волосы цвета американского пшеничного поля.
— Я жду… — она догадывалась, что внутри здания хранилось досье на нее, на ее отца, Дмитрия, копия просьбы матери о выезде из страны.
— Не лучшее вы выбрали место, чтобы поджидать кого-то, — мягко произнес полицейский. — Почему бы вам не пройти вон на тот угол. Уверен, приятель вас не проглядит. Вас трудно не заметить, — он подмигнул Жени.
На нем была голубая форма. С одной стороны у пояса висела дубинка, с другой — кобура с пистолетом. Ей представилось лицо матери на суде, послышались тяжелые шаги отца, когда он спускался в последний раз по лестнице.
— Благодарю вас, — она повернулась и пошла назад, а полицейский провожал ее взглядом.
В Редклиффе Жени окунулась с головой в работу. Ежедневно сорок пять минут плавала и по часу тренировалась в гимнастическом зале. Вечера проводила в библиотеке. А когда возвращалась в общежитие, находила телефонные послания. Но не могла ответить ни на одно из них. Заявить Пелу: «Я понимаю — ты берешь назад свое предложение и не собираешься жениться на мне из-за моих лесбийских похождений с твоей сестрой и попытки ее убить?» Или сказать Мег: «Извините, но ваша дочь, которая чуть не погибла и, наверное, на всю жизнь осталась калекой, говорит неправду?»
Звонил даже Филлип. Уж не просила ли его Мег употребить свое влияние на девушку? И были три звонка от Эли Брандта.
Неважно, что каждый из них хотел ей сказать, она ни с кем не хотела говорить и обнаружила, что почти желает Лекс смерти.
Звонки становились реже и к концу сентября прекратились. В начале октября ей сообщили, что звонил Дэнни. Она решила тут же ему перезвонить.
Было уже близко к полуночи, но прежде чем Жени успела извиниться, молодой человек прогудел:
— Жива, старушка Россия! А я в поисках тебя проглядел всю карту.
Она почувствовала удивительное облегчение.
— Россия вошла в состав Советского Союза, — напомнила она. — Это случилось сорок пять лет назад.
— Как-то выпало из головы. Значит, я не там искал. Но теперь я нашел тебя, Россия. И нам нужно немедленно отпраздновать наш возрожденный Союз Социалистических Беженцев!
— Прямо сейчас? — Жени рассмеялась.
— Сегодня же! Ах да, уже ночь! Буду у тебя через пятнадцать минут. А может быть, и раньше, если тройка запряжена.
— Невозможно.
— Конечно, невозможно, — согласился Дэнни. — Спускайся к красному клену и жди меня там.
— А ты знаешь, сколько сейчас времени? — но он уже повесил трубку.
И Жени, ярая зубрилка, образцовая студентка, чьи академические успехи вывели ее на первое место в списке деканата, прокралась в конец коридора, тайком вылезла из окна и стала перебегать от одной тени к другой на залитом лунным светом дворе, пока не оказалась под краснеющим кленом.
 
Она все еще улыбалась своему порыву, испытывая радостное чувство свободы, когда Дэнни подошел и взял ее за руку.
В час Жени через открытое окно влезла назад в общежитие и неслышно прикрыла его за собой. На губах она ощущала вкус вина, внутри все дрожало. И то, и другое она не испытывала уже давно. Там, в кафе, свободная женщина, она пила вино с блестящим юношей и наслаждалась минутой. Ни один из них не вспомнил, что произошло между ними, не упомянул, что делал со времени последней их встречи.
— Ты очень красива, — заявил он. — Под вуалью страданий. Истинная русская героиня.
И вместо того, чтобы почувствовать раздражение или растеряться при упоминании о «страданиях», Жени рассмеялась.
— А ты похож на настоящего сумасшедшего венгерского поэта.
Они выпили друг за друга и улыбнулись. Ложась в постель, она почувствовала прежнее возбуждение. Но безусловно, уговаривала она себя, нельзя снова попадать под очарование Дэнни.
В октябре они виделись три раза. В ноябре он пригласил ее на Праздник первых колонистов  [6]в Янгстаун в штате Огайо.
— К матери, — он почтительно положил обратно на тарелку кусочек пиццы. — К моей бедной матери.
— А что с ней? — Жени еще немного сдобрила свою пиццу перечным соусом.
— Непонятное заболевание, — проговорил он, уставясь на бегущие по потолку световые точки. — Раз в году ей необходимо готовить для молоденьких женщин. Иначе она начинает изрыгать огонь.
Жени поспешно опустила пиццу и прикрыла рот:
— Несчастная. Обещаю тебе вскорости ответить.
Она не сказала Дэнни, что все еще разрывалась на части. А что, если ее пригласят Вандергриффы? Хотя Пел, после двух месяцев неудачных звонков и оставленных без ответа писем, и бросил попытки добраться до нее, Жени так и не примирилась с мыслью, что больше его не увидит. Ее связи с этой семьей были слишком сильны. Казалось, все пережидали, пока злые демоны Лекс отлетят прочь, и они снова смогут оказаться вместе.
К тому же и Бернард пригласил ее на праздник в Калифорнию — в Малибу — с тем, чтобы на несколько дней удлинить ее отдых. Жени уклонилась от ответа, сославшись на то, что ей нужно прикинуть; так много нужно завершить к концу ноября. Прямо отказать ему она не посмела.
— Вскорости, — повторил Дэнни. — Вскорости означает после кино, куда я поведу тебя в четверг.
В четверг после обеда они направились в любимый Дэнни кинотеатр рядом с Гарвард Скуар, который специализировался на иностранных фильмах.
Типичные обитатели Кембриджа, подумала Жени, посмотрев на немногочисленную публику впереди: два переростка-битника, пара седовласых леди из академических кругов, джентльмен в тюрбане, с закрученными усами, семья с тремя маленькими детьми, которых родители держали за руки так, как будто надеялись, что их чада поведут их, куда следует.
Фильм был французский, с английскими субтитрами: Кокто, «Красотка и зверь». Лишь только тогда, когда они вошли в небольшое фойе, Жени осознала название.
Лицо Лекс встало перед ней, и Жени стало страшно. Она хотела повернуться и уйти, но Дэнни потянул ее за руку. Свет стал меркнуть, как только они заняли места.
Через несколько минут Жени оправилась. Фильм оказался сказкой — очаровательной и поэтичной. Путник, едущий туманной ночью, наталкивается на околдованный замок, где все предметы обретают жизнь, а канделябры на стенах превращаются в пламенные руки женщин. Таинственные образы, как сам Дэнни.
 
Появляется чудовище — волосатое, с глазами, способными парализовать людей. А потом приезжает красавица. Жени ощутила беспокойство. Уж не метафора ли это. Очень похоже на нее: девушка в руках зла — как у них с Бернардом.