Лица

Пел пододвинул стул поближе к дивану и сел напротив Жени, подавшись на краешке вперед, как будто готовился, если потребуется, сразу подхватить ее.
Жени сделала глоток, потом еще несколько и только тогда поставила бокал на стол.
— Я рада, что ты позвонил, Пел. Не могу сказать, как рада.
Он быстро заморгал глазами:
— Я так часто пытался дозвониться до тебя…
— Знаю. Прости меня.
— Я все время думал о тебе. Я… Чем тебе помочь?
Она хотела держаться за него, ощутить вокруг себя защиту его крепких рук, выложить свои страхи, чтобы он по-братски успокоил ее.
Но Лекс все еще стояла между ними, даже и в этой комнате. Лекс и долгие месяцы — почти год, — когда Жени удалилась от него, от всех Вандергриффов. Нужно это уладить, прежде чем она снова сможет обращаться к нему. Она нуждалась в его помощи, чувствовала, что он единственный человек, которому можно доверять, но прежде, чем обременять его своим доверием, нужно, чтобы Пел поверил в нее.
Они сидели напротив друг друга и неловко молчали, каждый надеялся, что заговорит другой. Чтобы разрядить атмосферу, Жени стала задавать вопросы: о родителях, о новой работе, подводя разговор к теме Лекс — предмету, о котором они должны были поговорить месяцы назад.
— Постой, — прервал ее Пел. — Я вижу, у тебя что-то серьезно не так.
Очередной вопрос, который она намеревалась задать, выпал из головы. Подбородок затрясся. Пел коснулся его и приподнял к себе лицо Жени.
— Пожалуйста, верь мне.
Сначала ее голос срывался, но потом все вырвалось наружу: пустая лаборатория, рассказ профессора, ощущение, что за ней следят, которое переросло в уверенность, постоянно откладываемый вопрос о ее гражданстве, страхи за отца и за себя и наконец, сомнения в Бернарде.
По мере того, как Жени говорила, беспокойство все сильнее отражалось на его лице, но ни разу ее не перебил. Когда она закончила, Пел минуту помолчал, а потом произнес:
— Лучше бы ты раньше мне все это рассказала.
Жени поняла, что его слова не были упреком, просто выражали то, что Пел хотел сказать.
— Я пытался тебя предостеречь. Несколько раз. Но не мог к тебе пробиться. Даже телеграммой.
— Телеграммой? — она не получала ни одной. Иначе обязательно бы ответила. — Так ты обо всем об этом знал? — она посмотрела на него с недоверием.
— Нет. Я ничего не знал про лабораторию. Не знал даже, что ты там опять работаешь. Несколько месяцев назад, когда я пытался связаться с тобой, я хотел рассказать тебе о слухах…
— О слухах? — Жени выпрямилась на диване.
— Слухах, которые ходили в Госдепе. Сначала я услышал кое-что о Мерритте. Попытался доказать, но погряз, будто в болоте. Не мог найти никаких доказательств и опровергнуть тоже не мог. Пройдоха знает, как заметать следы. Я ему нисколько не верю, но прищучить не могу.
— А что это за слухи?
— Они уже приутихли, и мне не следует о них говорить. А тогда я хотел… защитить тебя, — Пел криво улыбнулся.
— Как?
— Рассчитывал взять под свою опеку и умчать прочь, — его улыбка стала шире. — Знаешь, как рыцарь в блеске вооружения.
Жени почувствовала прилив теплоты. Как и Лекс, он с юмором относился к себе.
— Наверное, я стремился найти что-нибудь такое, что бы вынудило тебя согласиться на мою опеку. Но ничего не выплывало наружу. Хотя ходили и другие слухи — о твоем отце.
Она стиснула ручки дивана, ее дыхание участилось.
— Из советских источников я выяснил, что в СССР считают, что твой отец написал или пишет воспоминания и они по частям или главами переправляются на Запад. Другими словами, в Москве полагают, что он возобновил связи с Западом и снабжает его секретной информацией.
— Но это невозможно! Просто безумие!
— Наверное, так и есть. Здесь удалось выяснить, что он все еще в ссылке и не имеет контактов с внешним миром. Во всяком случае, таких контактов никто не смог засечь.
— Тогда как же…
— Не знаю, Жени. Не мне объяснять тебе советский образ мыслей. Шарада внутри парадокса и все это заключено в загадку, как-то так объяснял это Черчилль. Дело в том, что Советы верят собственным россказням, как бы абсурдно они ни звучали. А поскольку Георгий Сареев занимал при Сталине ответственный пост, в Москве боятся, что он засветит сталинистов или бывших сталинистов, которые вернулись к власти и обладают влиянием в партии.
 
— Но разве это возможно? Я думала, Хрущев уже давно разоблачил Сталина.
— Разоблачил. Но и те, о ком мы говорим, отреклись от Сталина, заявили, что не имеют к его преступлениям никакого отношения, хотя многие были виноваты, по большей части принимая участие в чистках. И им нужно во что бы то ни стало прикрывать себя.
Жени огромными глазами смотрела на Пела:
— Налей мне еще.
Он поднялся и вновь наполнил бокалы. А когда подал Жени, она произнесла:
— Так вот почему за мной следят.
— Да.
— Они думают, что я связана с отцом, Пел, — ее вновь осенило. — Что с моей помощью он пересылает свои бумаги на Запад.
Пел мрачно кивнул:
— Это-то меня и пугает.
В девять официант вкатил в номер столик на двоих с хрустальными бокалами, сияющий серебром и цветами в перламутровой вазе. Он поднял серебряную крышку с блюда, и под ней показалась слабокопченая шотландская семга, под другим дымилось филе барашка.
Жени внезапно почувствовала голод. Они все высказали друг другу, а поделившись с Пелом своими тревогами, она ощутила облегчение, будто возвратилась домой, и в ней пробудился аппетит.
Официант подвинул ближе к столику серебряное ведерко с винами и открыл красное Марго, чтобы оно дышало, пока гости не приступят к барашку.
— Желаете что-нибудь еще, сэр?
— А малина?
— Вот здесь, сэр, — он указал на крупные ягоды и вазу со взбитым кремом. — А вот здесь кофе.
— Тогда все, спасибо, — Пел вложил банкноту в руку уходящему официанту.
Отведав семги с хлебом, Жени вдруг поразилась серьезному выражению лица Пела. За эти годы он возмужал. Солидный, вдумчивый мужчина и к тому же — добрый. В двадцать шесть лет его лицо не казалось юношеским. И Жени представила его через двадцать лет: с глубокими морщинами, поредевшими волосами — лицо, с которым можно жить, которому можно доверять.
— Восхитительно, — произнесла она.
— Ну и славно, — он посмотрел так, как будто ее похвала стала для него подарком. — Я очень надеялся, что тебе понравится.
— Последний ужин?
— Конечно же, нет… — он положил хлеб на стол и прокашлялся. — Жени, знаешь что… Вот что я хочу тебе сказать…
Внезапно он стал совсем мальчишкой — застенчивым и косноязычным, обуреваемым вопросом, который не решался задать. Он уставился в тарелку, потом посмотрел на нее и наконец пробормотал:
— Выходи за меня замуж.
Жени поднялась со стула, подошла к Пелу и положила руки ему на плечи. Он обнял ее за талию, прижался головой к животу и затаил дыхание.
— Спасибо, — проговорила Жени. — Спасибо, мой защитник.
Он поднял глаза:
— Я хотел сказать… Думал тебе помочь. Твое гражданство…
— Да, — она мягко отстранилась. — Но не надо. Не надо во имя удобства.
— Я тебя люблю!
— Знаю, — Жени медленно пошла к своему стулу.
Все «за» и «против» брака с ним вертелись в ее голове. Она окажется в безопасности, станет гражданкой США, будет богатой. Но как сложится их совместная жизнь? Впереди у нее годы обучения в медицинской школе Гарварда. А Пел живет в Вашингтоне. Ему нужна жена рядом, а не в другом городе, жена, ведущая собственную жизнь. Она же не способна оставить мысль стать хирургом, даже ради человека, которого любит. Это она понимала, и это было настоящей проблемой Она глубоко любила Пела, как друга, как брата, но в двадцать лет такой любви ей недостаточно. На мгновение она припомнила, что ее тело ощущало во время близости с Дэнни. Тогда она сказала «нет» и теперь должна была повторить отказ, но по другим причинам. Но вместо этого Жени сказала: