Калигула

Отношения Сенеки и Ливиллы в последнее время изменились. Нет, это было не охлаждение. Их встречи становились все реже и не всегда заканчивались на ложе любви. Из странных намеков Ливиллы о том, что скоро многое должно измениться, Сенека сделал вывод, что Калигула потребовал от сестры ограничить или даже прекратить отношения с ним. Он не сомневался, что, если бы проявил любопытство и расспросил Ливиллу, она поделилась бы с ним. Однако он этого не делал, но не из гордости или отсутствия интереса, а потому, что все свои силы, всего себя должен был отдавать работе. Сенека трудился над новым изложением драмы Эдипа, и герои ее — Лаия, Иокаста, Полибий — заслоняли от него окружающий мир. Вот и сейчас этот гигантский безвкусный спектакль не мог отвлечь его от драмы, которая сцена за сценой разворачивалась в его голове.
Кассий Херея в парадной форме маршировал с тремя другими трибунами в составе германской охраны. Он от души радовался пышному спектаклю и был просто счастлив на несколько недель избавиться от дворцовой службы. Здесь у императора не было времени и возможности подшучивать над ним, да и от щекотливых поручений преторианцы оказались на время избавлены.
Лентулий Гетулик, командующий верхнегерманскими легионами, следовал за императором в составе придворной свиты, но мысли его были далеко. Теперь, когда принцепс решился на военный поход, легат должен был разработать конкретный план, как быстрее и безопаснее достигнуть цели заговора. У Гетулика не было личных причин для ненависти к императору, но он чувствовал, как росла подозрительность Калигулы, который завидовал его популярности в войсках. Где бы легат ни останавливался, его тут же окружали шпионы Калигулы, так что он перестал доверять даже тем, кого знал давно, опасаясь, что некоторые из них куплены и докладывают о каждом его слове в Рим. В остальном же Калигула, как сын Германика, представлялся не просто разочарованием, а позором для каждого заслуженного легионера. Ничто не могло поколебать решимости Гетулика разрушить это печальное подобие императора.
За пышно украшенным конем Калигулы шли его ближайшие друзья и немногочисленные оставшиеся в живых родственники. С трудом ковылял позади Ливиллы и Агриппины Клавдий Цезарь. В свои пятьдесят он выглядел согбенным старцем, которому существование стало в тягость.
В нескольких шагах от Агриппины следовал ее любовник Эмилий Лепид. Он думал о том, что, окутанный в императорский пурпур, на прекрасном коне должен был восседать он, а не это чудовище, которого судьба загадочным образом вознесла на трон.
Лепиду не надо было подогревать свою ненависть: он не мог забыть ту ночь, когда Калигула изнасиловал его. Бывало, что Лепид сам развлекался с юношами или мужчинами, но по своей воле, и это приносило ему удовольствие. Кроме того, он был убежден в несостоятельности Калигулы как принцепса и считал его позором для всей империи, сената и, наконец, для семьи. Лепид знал от Каллиста, во что обошлись нынешняя затея и как пострадала торговля и все хозяйство, оставшись без судов. «Чем дольше он остается на троне, — думал бывший муж Друзиллы, — тем сложнее будет привести в порядок дела государства».
Уже поговаривали, что император задумал совершить поход, а это было важным шагом для заговорщиков. Лепид хотел предпринять все возможное, чтобы остаться в Риме и заняться подготовкой к престолонаследию, как было предусмотрено их планом. Они с Агриппиной привлекут сенат на свою сторону. Основной проблемой были преторианцы, но старшая сестра Калигулы изъявила готовность выделить значительные денежные средства для их убеждения. Деньги в последнее время стали самым сильным аргументом, и даже тупые германцы понимали это.
В гавани Путеоли торжественную процессию встречала ликующая толпа. Ее рев заглушал звуки фанфар, которыми в городе хотели встретить высокого гостя. Калигула принимал почести, как и положено богу. Спектакль, в котором он играл главную роль, разгорячил его, бледное лицо раскраснелось, глаза оживились. Это был действительно триумф богоподобного императора, делающий подарок своему народу. В течение получаса он позволил толпе наслаждаться лицезрением своего величественного образа, а потом удалился на недавно построенную виллу.
 
На следующий день Калигула планировал вернуться на колеснице в сопровождении юного принца Дария, который со времен Тиберия жил в Риме заложником, обратно на Бавли. На этот раз точные предписания, кто должен следовать в свите императора, отсутствовали.
Калигула в короткой тунике стоял на колеснице. Перед ней вышагивал в роскошном иноземном наряде принц Дарий из Парфии, которая являлась не провинцией, а зависимым от Рима государством. Еще при Августе было условлено, что парфийский наследник должен расти и воспитываться в Риме. Это служило гарантией, что его царствующий отец никогда не поднимется против Рима. Кроме того, эти юноши превращались в настоящих римлян и оставались навсегда верными союзниками своей второй родины. Поэтому принц Дарий не считал оскорбительным принять участие в торжественной процессии в качестве статиста.
Приблизительно в середине моста возвышалась трибуна, обтянутая пурпуром. Поднявшись на нее, Калигула обратился к народу:
— Вы спросите, что побудило Цезаря протянуть над морем мост длиной в три мили? Чтобы показаться в своем божественном блеске? Нет, друзья мои! Я хотел этим разрушить определенные сомнительные предсказания.
Как вы знаете, мой предшественник и дед император Тиберий верил звездам. За несколько лет до смерти он спросил своего астролога Тразиллия, кого они предсказывают его преемником, и тот ответил, что точно не знает, но как нельзя пересечь пролив Байи, так и Гаю Цезарю невозможно стать императором. Сегодня я доказал, что не звезды, а боги решают судьбы людей. Вам посчастливилось, что среди вас живет бог в образе императора Римской империи — Гая Цезаря!
История предсказания Тразиллия была, конечно, выдумкой, но не мог же Калигула поведать всем, что построить мост надоумила его проститутка.
Калигула продолжал свою речь еще какое-то время, говорил о великих временах, славе империи, которую он множит день и ночь в неустанных трудах, и упомянул назначенный на осень поход в Британию и Германию.
Эмилий Лепид и Гентулик слушали с удовольствием. Теперь все было решено и сказано народу. Закончив речь, император пригласил всех на праздничную трапезу, подготовленную здесь же, на пяти самых крупных судах.
К вечеру мост осветился огнями — так началось одно из самых пышных пиршеств Калигулы.
Обед состоял из двадцати перемен блюд. Жареных дроздов, перепелок, голубей, уток, фламинго вносили в порядке возрастания размера, так же как и четвероногую дичь в соусе из толченого перца, сосновых семян, фенхеля и меда: сначала мясо кроликов и зайцев, потом — кабанов, косуль, а в завершение — оленя. Поскольку пировали посреди моря, и блюд из самых редких сортов рыбы тоже было предостаточно. Например, рагу из медуз и еще восьми видов рыбы, приправленное вином, маслом, медом, чесноком, кориандром, перцем и орегано. Поскольку места на кораблях было недостаточно, гости сидели, и только Калигула расположился на позолоченном ложе с Лоллией Павлиной и Пираллией по обеим сторонам. Они, против ожидания императора, не спорили, наоборот, мирно беседовали, как старые подруги, обмениваясь репликами через голову Калигулы. Скоро его это стало раздражать, и он подсел к Азиатику и Лепиду.
 
Те почтительно подвинулись, и Калигула сказал:
— Посмотрите-ка на обеих! Женщины то ссорятся друг с другом, то мирятся, и ни один мужчина не в состоянии понять, почему.
Друзья рассмеялись, а потом Азиатик сказал:
— Божественный Цезарь, пир удался тебе, как никогда. Можно только позавидовать собственному счастью присутствовать здесь. Но чего-то все-таки не хватает…
Калигула поднял брови и впился неподвижными глазами в лицо Валерия.