Светские преступления

— С каким еще ребенком? — Она отмахнулась. — Моника не была беременна ни дня, она выдумала это, чтобы добиться своего. Насколько мне известно, она вообще не может иметь детей из-за небрежного тайного аборта в ранней молодости. Бог знает, что делает! Он не допустит, чтобы еще одна такая тварь шлялась по земле!
— Не может иметь детей… — повторила я ошеломленно. — Как вы узнали?
— Наняла частного детектива, как же еще? Не только ради себя, но для защиты интересов моего дорогого брата. Моника Буро, девчонка из Нормандии, эдакая крошка Эмма Бовари, только со склонностью к садизму и умением добиваться желаемого. До Мишеля она дважды побывала замужем: сначала за каким-то музыкантом, потом за своим первым богатым стариком.
— А эти ее мужья?..
— С музыкантом она развелась, а богач умер.
— Как именно?
— Не совсем понятная история. Было начато расследование, но потом без видимых причин замято. Мой частный детектив пытался раскопать подробности, но во Франции не принято ворошить прошлое.
— И что же, ваш брат все это знал?
— Разумеется. Я показывала ему отчет и умоляла порвать с этой женщиной. Увы, к тому времени она крепко запустила в него коготки. Опутала его, понимаете? Без сомнения, сексуальными путами. У бестий вроде нее это главное оружие. Ну и, конечно, наркотики. Мишель стал в буквальном смысле одержим этой женщиной. Вообразите, прочитав отчет, он выставил меня за дверь. Меня! Родную сестру, заменившую ему отца и мать! Он не разговаривал со мной два с половиной года, до тех пор, пока не начались неприятности. Тогда, разумеется, он обратился ко мне, — закончила она с гордостью.
Я едва могла поверить своим ушам. Хотя рассказанная Аннемари история несколько отличалась от моей, нельзя было не усмотреть зловещего сходства.
— Вы все еще храните тот отчет?
— Я его выбросила.
— А частный детектив, с ним можно как-нибудь связаться? Возможно, он помнит какие-то подробности.
— Не знаю, не знаю… я давно уже махнула на все рукой.
— Быть может, вы помните хотя бы имя второго мужа Моники?
— Пьер Марсель. У него были огромные земельные владения в Нейи.
— Она когда-нибудь там жила?
— Конечно. На улице Парментье. Не понимаю, зачем это вам. К чему рыться в давно минувших делах? Поверьте, я уже выяснила насчет Моники все. И даже узнай вы что-то еще, ничего уже не поделаешь.
Хрупкая старая женщина потянулась к малахитовой с золотой отделкой шкатулке на краю стола. Там оказались сигареты. Она предложила мне, а когда я отказалась, достала из кармана длинный черный мундштук. Ей стоило труда вставить в него сигарету — так хорошо поработал над ее пальцами артрит. Прикурив от золотой зажигалки, она сделала несколько затяжек в полном молчании. Взгляд ее стал рассеянным, как у человека, погруженного в воспоминания.
Я между тем изучала лицо Аннемари де Пасси. Даже поблекшее, оно хранило отпечаток старомодной аристократической прелести. Не часто встретишь настоящий античный профиль: прямой, без малейшей горбинки нос, высокий гордый лоб, точеные скулы, чуть впалые щеки, надменный рот с тонкими губами. Голубые глаза были обезображены катарактой и хронической меланхолией. Волосы — совершенно белые, но все еще густые — были закручены в небрежный узел и прихвачены черепаховыми шпильками.
— Моника высосала из моего брата все соки в финансовом, сексуальном и эмоциональном смысле, а потом выбросила его за ненадобностью.
— Как это случилось?
— Она промотала его деньги на то, чтобы подобраться к лучшим людям города. Ей всегда хотелось вскарабкаться на самый верх.
— Чего?
— Как у вас говорят, высшего общества.
— Ваш брат умер от сердечного приступа?
— Так мне сказали, но… — Аннемари помедлила, чтобы выпустить длинную струю дыма, — я-то знаю, что все не так просто. Моника приложила к этому руку. Она убила в нем все: мужское начало, уважение к себе и, поверите вы или нет, саму жизнь.
— У вас есть доказательства? — спросила я с тошнотворным ощущением в желудке.
— Минутку!
Аннемари потушила сигарету, с усилием поднялась и вышла из комнаты. Вернулась она почти сразу, что-то держа в руке.
 
— Мишель был наркоманом, и Моника это знала, — сказала она со вздохом, тяжело опускаясь на прежнее место. — Знала, но ничего не сделала, чтобы этому помешать. Как раз наоборот! У меня нет доказательств, что она скормила ему повышенную дозу с целью прикончить, но я знаю, чую нутром, что именно это и случилось. Вот, возьмите!
Аннемари подала мне пузырек с овальными пилюлями, в каких обычно бывает лекарство в порошке. Судя по наклейке, оно было выписано для мадам де Пасси и называлось ротинал.
— Что это?
— Наркотическое снадобье вроде валиума, только более сильное и, насколько мне известно, в Америке запрещенное, поскольку к нему легко пристраститься. В просторечии называется секс-горючим. — Аннемари с отвращением скривила губы. — По словам Мишеля, одна таблетка — и секс достигает небесных высот. Может, это и так, но мой знакомый врач сказал, что три-четыре таблетки — и с этих небесных высот вы уже не вернетесь.
Я вертела пузырек в руках, не в силах отвести глаз от имени Моники на этикетке. Аннемари проследила мой взгляд.
— Мне она говорила, что берет эти порошки от стресса. Стресс, как же! Такие слишком расчетливы, чтобы из-за чего-нибудь беспокоиться. Она подсунула их моему брату, чтобы одурманить, а потом и того хуже. Полиция знала о моих подозрениях, но ничего не предприняла.
Я протянула пузырек. Аннемари покачала головой:
— Оставьте себе. Я все равно собиралась выбросить эту гадость. Не хочется, знаете ли, держать такое в доме.
Тоскливая нотка в ее голосе навела меня на мысль, что она не решается хранить ротинал из страха однажды им воспользоваться.
— Почему вы так уверены, что Моника убила Мишеля? — спросила я, пряча пузырек в сумочку.
— Он собирался подать на развод. Для нее это означало бы остаться ни с чем. Однажды Мишель пришел ко мне очень расстроенным, совершенно не в себе. Ему на глаза попалось письмо, из которого было ясно, что Моника ему изменяет.
— Очевидно, с моим мужем?
— Возможно. Мишель сказал, что это американец.
— Он не упомянул имя?
— Если и упомянул, оно выпало у меня из памяти. Мишель был человек самовлюбленный. Он мог стерпеть от женщины все, кроме измены. Только это могло толкнуть его на разрыв.
— У вас, случайно, не сохранилось это письмо?
— Не исключено.
Аннемари показала на самый дальний и сумеречный угол комнаты. Там громоздились пыльные стопки книг, какие-то коробки и несколько распухших от фотографий альбомов. Пока я всматривалась, из этой кучи хлама выскользнула кошка.
— Все, что осталось после Мишеля. Моника, должно быть, сочла это нестоящим барахлом, раз уж не прихватила с собой. Ну а для меня это все равно что памятник прошлому. Здесь вся биография моего дорогого брата, все, что осталось от нашей семьи.
— Если найдете письмо, вы дадите мне знать? Мне будет любопытно на него взглянуть.
— Можете порыться там сами. У меня на это не хватит сил.
Эжени обрисовала Аннемари мою историю только в общих чертах, и я сочла своим долгом посвятить ее в детали. Аннемари с жадным интересом выслушала рассказ о моей дружбе с Моникой, включая наш последний разговор и откровения насчет беременности.
— Видите! — с горьким торжеством воскликнула она. — Те же самые штучки! Одурачила его, как Мишеля.
Я вдруг ощутила приступ дурноты. Тяжелая атмосфера сумеречной гостиной обволокла меня, как вязкое облако. Захотелось на свежий воздух. Я поднялась со словами благодарности, но Аннемари остановила меня и достала из ящика стола фотографию. На ней рядом с усатым мужчиной намного старше ее стояла Моника в коротком белом платьице, шляпке с белой вуалеткой и букетом лилий в руках. Вид у нее был совсем девчоночий.
 
— Мой брат с молодой женой в день свадьбы, — объяснила Аннемари с болью в голосе.