Полузабытая песня любви
– Нет, – произнес Зак, продолжая улыбаться. – Вовсе нет. Мой дед на самом деле приходится мне дедом. Бабушка позволяла нам все эти годы думать иначе из-за того… из-за того, что вышла за человека, которого не любила, и ей хотелось, чтобы ее выдумка оказалась правдой. Я так думаю.
Ханна перестала заниматься чаем и опустила голову, закрыв при этом глаза.
– Это хорошо, – сказала она наконец. Зак бросил на нее вопрошающий взгляд. – Если бы тебе вздумалось заявить о своих правах на наследство… на эти картины… все сильно бы осложнилось.
– Нет. Это твои картины. Твое наследство.
– Мое, и я могу делать с ним, что захочу.
– Да.
– А если я хочу, чтобы они оставались у Мици? – спросила Ханна.
– Тогда так тому и быть, – сказал Зак.
Ханна опешила:
– Ты хочешь сказать, что согласен с этим? И не возражаешь? И станешь хранить тайну?
– Я только что пообещал это Димити. И намереваюсь сдержать слово.
– Ладно, – сказала она и опять отвернулась.
Ханна коснулась ручки чайника, словно намереваясь снять его с плиты, но потом вспомнила, что он еще не вскипел, и замолчала, ничего более не добавив.
Зак взял Ханну за плечи и осторожно повернул лицом к себе. В ее глазах стояли слезы, и она сердито пыталась проморгаться, чтобы избавиться от них.
– Что случилось? – спросил он.
– Ничего. Все в порядке. Я просто думала… Я думала…
– Ты думала, что тебя ждет очередное сражение. Со мной, – докончил за нее Зак.
Ханна кивнула:
– Это были… непростые для меня несколько месяцев. Понимаешь? – Она смачно высморкалась в обрывок газетной бумаги, оставив след от печатной краски на верхней губе.
– Я только хочу тебе помочь, – нежно сказал Зак. – Ты могла бы это понять.
Они вместе разлили чай по чашкам, и, когда уже пили его, Ханна ненадолго вышла из кухни. Вернулась она с небольшим конвертом в руке.
– Что это? – спросил Зак, когда Ханна передала ему письмо, а сама села напротив.
– Открой. – Зак нахмурился, глядя на конверт. Адрес был написан мудреным почерком, сплошные завитки и кудряшки. Разобрать его оказалось непросто. Предназначалось оно Делфине Обри. Зак взглянул на Ханну. – Я нашла его в вещах бабушки, когда она умерла. Оно там лежало одно. То есть это единственное письмо, полученное от Селесты. Бабушка хранила его всю жизнь. Я подумала, оно может… тебя заинтересовать, – предположила Ханна.
– Ох, боже мой, – пробормотал Зак, благоговейно проводя пальцем по имени адресата. Делфина…
Внезапно Ханна поднялась со стула:
– Пойду поплаваю. Мне надо… прочистить мозги. Приходи, когда прочитаешь.
Зак рассеянно кивнул, открыл конверт, достал письмо и принялся читать.
Делфина, chérie [108], доченька. Я по тебе очень скучаю. Надеюсь, ты не скучаешь по мне так же сильно, но надеяться на такое бессмысленно. Ты всегда была любящей и преданной дочерью, хорошей девочкой и доброй сестрой для Элоди. Господи, даже когда я пишу ее имя, оно для меня как острый нож. Бедная Делфина, откуда тебе знать, какие страдания мне приходится переносить? Тебе, конечно, было больно расстаться с сестрой, но терять собственное дитя – это такая мука, которую невозможно вынести. Твой отец присмотрит за тобой, я знаю. Его сердце как облачко на голубом летнем небе. Оно плывет, куда его несет ветер, играя в пятнашки с солнцем. В каком-то смысле Чарльз непостоянен. Но любовь к своему ребенку кроется не в сердце, а в душе, в каждой клеточке тела. С тобой он не сможет вести себя непостоянно. Ты его часть, такая же, как часть меня самой. И Элоди тоже была частью нас, и с тех пор, как ее не стало, я чувствую: часть меня умерла вместе с ней. Я утратила целостность и больше не обрету ее никогда. Я словно перестала быть матерью, превратившись в маленькую девочку. И я не знаю, как жить дальше. Сейчас я с твоей grandmàre, и она обо мне заботится.
Когда я села писать это письмо, то думала, что приглашу тебя приехать после войны. Если ты захочешь. Но мысль о нашей будущей встрече наполняет меня страхом. Ужасным, жутким страхом. Когда я думаю о том, как увижу тебя, мне сразу приходит в голову мысль, что рядом с тобой не будет Элоди. Вместо нее навсегда останется пустота. Она омрачит и твою, и мою жизнь. Я понимаю, это жестоко, незаслуженно и несправедливо и так не должно быть. Но все равно я чувствую страх, которого не могу вынести. Поэтому я все-таки скажу: не приезжай. Пожалуйста, не делай этого. И не говори отцу, где я. Конечно, любовь к нему останется во мне навсегда, но я каждый день пытаюсь вырвать ее из сердца. Нет ничего хорошего в том, чтобы любить такого человека, как Чарльз. Ну и, разумеется, видеть в нем Элоди. Я постоянно ее вижу. Вижу везде, даже в глазах моего отца, которые бедняжка унаследовала от него. Как могло так случиться, что она мертва? Теперь для меня ничто не имеет смысла.
Ты меньше, чем кто-либо, заслуживаешь судьбы, выпавшей на твою долю, Делфина. Постарайся быть счастливой. Попробуй вести новую жизнь. Попытайся не вспоминать обо мне. Забудь, что ты сделала. Моя жизнь кончена, я только тень прежней себя. Но твое время еще наступит. Ты еще достаточно молода, чтобы начать все заново и забыть. Забудь обо всем, моя Делфина. Скажи себе, что твоя мать умерла, потому что с лучшей частью меня произошло именно это. У тебя доброе сердце. Оно всегда было таким, ma chérie [109]. Будь счастлива, если сможешь. Я больше не стану тебе писать.
С.
Зак прочел письмо три раза и постарался представить себе, какую боль оно причинило Делфине. Печаль накрыла его, словно темная туча. В пересохшем горле запершило, и он глубоко вздохнул, прежде чем сложить письмо и засунуть его обратно в конверт. Минут пятнадцать Зак сидел, обхватив голову руками, и его сердце разрывалось от сочувствия к девушке, которую он никогда не видел. Забудь, что ты сделала. Эти слова крутились в голове, он вспомнил о том, что ему недавно рассказал Уилф Кулсон. Его захлестнула волна страха, когда на поверхность всплыла непрошеная правда. Он думал о Димити, о ее лице, на котором читался ужас, и о глазах, полных слез. Он вспоминал о том, как она смотрела на потолок, когда они услышали доносящиеся сверху звуки. И он понял теперь, что в тот миг ее переполняла отчаянная надежда. Зак поклялся себе, что никогда не поделится ни с кем своими подозрениями, связанными со смертью Элоди. Возможно, даже с Ханной. И уж точно не с читателями своей книги. Эта мысль застала его врасплох. А будет ли книга? При жизни Димити ее публиковать нельзя, это он хорошо понимал. Зак встал и прошелся по кухне. Он думал о том, что станет делать дальше, о вещах, действительно для него важных, и все вдруг показалось ему совершенно очевидным, великолепным в своей простоте. Будущее было уже не каменной стеной, а чистой страницей.
Зак бежал по тропе, ведущей к пляжу, где находилась Ханна. Ее бледная кожа светилась на фоне темно-синей воды. На Ханне было красное бикини, ее волосы шевелил ветер. Она стояла со свободно опущенными руками у самого конца подводной плиты, и волны доставали ей до колен. Море казалось единственным, что ее поддерживает, единственным, что способно ее укротить. Зак скинул туфли, закатал джинсы и пошел к ней, поднимая фонтаны брызг. Она услышала, как он идет, и обернулась, скрестив руки. По-прежнему обороняясь, все еще сомневаясь в нем. В этот миг Зак понял, что любит ее. Это было ясно как день.
– Бедная Делфина, – произнес он после того, как обменялся с Ханной долгим взглядом. Она кивнула. – Когда я стоял перед ее портретом и перебирал в уме возможные варианты ее жизни, я и помыслить не мог, что бедняжку ожидает такая боль.
– Да уж.
– И ты считаешь, для нее было лучше оставаться в неведении относительно того, что отец жив?
– Не знаю. Кто может знать? Но, пожалуй… мысль о том, что он погиб, помогла ей забыть. Двинуться дальше по жизни. Возможно, мертвый отец, память о котором она лелеяла, оказался для нее лучшим вариантом, чем отец сломленный, с которым пришлось бы жить бок о бок.