Незримый поединок
— Тут нет никаких секретов, — заговорил с места Леус. — Об отрядных общественниках идет речь.
Начальник отряда снова поднялся и концом линейки постучал по матовому абажуру настольной лампы.
— Успокойтесь. Мы собрались сюда по поводу создания секции общественного порядка в нашем отряде. Пригласили передовых производственников. Вопрос стоит так: до каких пор члены секции общественного порядка колонии будут следить за тем, что делается в нашем отряде? Вот и вносится предложение поэтому: в составе совета коллектива отряда создать свою секцию общественного порядка. Я считаю предложение целесообразным. Тех, кто хочет состоять в секции, записывайтесь у Леуса. А завтра на совете коллектива кандидатуры эти будут обсуждаться в персональном порядке.
Старший лейтенант Дильбазов не сводил с меня глаз. Я был взволнован. Поднялся с места и срывающимся голосом сказал:
— Извините, гражданин начальник, может быть, у меня нескладно выйдет… Здесь я новичок… Но вся колония знает, что я покончил со своим прошлым раз и навсегда. Так вот, в общественных делах плестись в хвосте я не хочу… Поэтому прошу вас: запишите меня в секцию первым. Записывайте, товарищ Леус: Пашаев Джумшуд Мухтар оглы, бывший вор в законе по кличке «Черный»…
Я не знаю почему, но когда я все это сказал, в комнате стало вдруг так тихо, что я услышал даже биение собственного сердца. Неужели не все знали, что я вор в законе и кличка у меня «Черный»?
— Да, такие вот дела, — произнес, наконец, Леус записывая дословно все, что я сказал. — Кто следующий?
У витрины «Правды» столпились заключенные. Каждый старался протиснуться вперед. Тот, кто успел просмотреть страницу, с трудом мог выбраться из толпы. Его тут же засыпали вопросами. Впервые в газете, в центральном органе были напечатаны письма людей осужденных, совершивших преступления! Высказывались по этому поводу самые различные мнения. Одни говорили, что это приманка, но какая и для кого — ответить не могли. Другие просто не знали, что сказать и советовали прочесть обязательно дважды. Третьи считали, что письма осужденных в редакцию «Правды» — индивидуальные и коллективные — это новый шаг навстречу тем, кто раскаялся в своем прошлом.
— Видимо, теперь иначе будут встречать нашего брата на свободе. На работу принимать станут, с пропиской разрешат вопрос. Все! Теперь уже на нас не будут смотреть, как на волков… — запальчиво говорил кто-то в толпе. — И нам, братва, тоже кончать с грязью надо, иначе — могила.
В эти дни я усиленно занимался, чтобы поскорее овладеть профессией крановщика и начать ходить в девятый класс вечерней школы. У меня не оставалось времени для участия в собраниях, которые отнимали у нас нередко по нескольку часов.
Вечером после занятий я направился в библиотеку и долго выбирал книги. Возвратился в общежитие уже поздно. До сигнала «ко сну» оставались считанные минуты. Заключенные столпились у кровати Леуса и, перебивая друг друга, спорили о материалах, напечатанных в «Правде». Я подошел ближе и увидел Костю Бесфамильного, который с пеной у рта доказывал Леусу:
— Вам, безмозглым мужикам, не понять этой уловки. Статьи эти они придумали. Вот, мол, само государство вас за людей признает! Да разве я не знаю как все такие выдумки сочиняются. Отлично знаю! Не раз на свободе бывал, понасмотрелся.
— Чепуху городишь, — вмешался в разговор Дурсунов, опуская тяжелую руку на плечо Бесфамильного. — Мы в жизни многое видели, но у нас нет доказательств, чтобы не верить «Правде». Пишут, значит партия так говорит.
Любители споров запальчиво переговаривались. Бесфамильный же откровенно бранился. Видя, что в разгаре страстей многие просто издеваются над Бесфамильным, Леус старался сдержать их.
— Послушайте, здесь большого ума не требуется, чтобы верить в материалы, которые напечатаны в «Правде». Там везде указаны адреса заключенных, писавших письма в редакцию. Если уж вы, товарищ Бесфамильный, или как вас там еще зовут, не верите в подлинность писем, возьмите и напишите об этом сами, прямо в редакцию газеты.
Скоро нервы у Бесфамильного сдали. Он поднялся с места, опираясь на тумбочку, нагнулся за костылем и поспешно выбрался из толпы.
— Молчишь? Ну-ну… — сказал он, увидев меня.
— Молчать я не буду, «Кот»! — крикнул я. — Давно я тебя предупредил: береги единственную ногу!
Через пять минут после сигнала «отбой» стало тихо и темно. Лишь ночник мерцал над входом неровным, вполнакала светом.
В библиотеке я нашел на столе номер «Правды», в котором была напечатана большая статья, затрагивающая некоторые вопросы борьбы с уголовными преступлениями. В том же номере публиковались выступления заключенных, которые, осознав свои ошибки в прошлом, обещали вернуться на честный трудовой путь.
Взяв у библиотекаря «Поднятую целину», я прихватил незаметно со стола только что прочитанный номер «Правды». Когда вышел во двор, стыдливо улыбнулся и про себя подумал: «Пусть это будет последним пятном на моей совести».
Этот вечер я надолго запомнил. Материалы номера «Правды», взятого из библиотеки, не только взволновали, но и потрясли меня. Читая их, я думал, что теперь уже я, как и другие, мне подобные, смело найдем свое место в народе, в труде. Мысленно я покидал стены колонии, летал, ездил, ходил… И видел повсюду новый, непохожий на мои прежние представления мир людей. Да, я никогда больше не буду чужаком среди советских граждан!
Чем больше я размышлял в этот вечер о своем прошлом, настоящем и будущем, тем сильнее билось в груди мое сердце, тем все отчетливее я осознавал возвращение мне, советскому гражданину, потерянного человеческого достоинства и самолюбия.
В полумраке общежития, скудно озаряемого ночником, я долго прислушивался к тишине, стоявшей вокруг «Я отбываю последний срок наказания! Ничто уже не сможет теперь свернуть меня с той тропы, на которую я твердо ступил!». Долго не покидала меня мысль о Бесфамильном, о том, что я не буду теперь молчать в его присутствии. О предстоящем обсуждении материалов из «Правды» я знал и мне очень захотелось с трибуны этого собрания ответить своим, все еще державшимся за воровские законы, товарищам, и прежде всего — Бесфамильному. Полураздетым вышел я в коридор. Долго стоял у раскрытого окна и неотрывно смотрел на густое зарево, охватившее небосклон над большим, сверкавшим огнями приморским городом.
В летнем клубе все скамейки были заняты. Любители тайных сборищ старались не попадаться на глаза начальству, прятались в массе присутствующих. В президиуме собрания, кроме начальника колонии и заместителя по политчасти были гости из Управления, а также передовики производства. Собрание открыл подполковник Лаврентьев.
— Администрация колонии, — сказал он, — для обсуждения известной вам статьи, напечатанной в «Правде», не вела какой-либо специальной подготовки, не выделяла докладчиков. Предварительно во всех отрядах были проведены специальные беседы и громкие читки. Сегодня же нам хотелось бы в присутствии всего коллектива услышать мнения отдельных заключенных об этой статье. Кто желает высказаться, тех прошу записываться…
Роман Игнатьевич придвинул к себе листок бумаги и достал из кармана авторучку. Потом обвел глазами собрание и улыбнулся: над головами вскинулся целый лес рук.
Выступающие сразу стали говорить о необходимости укрепления дисциплины среди осужденных, о создании атмосферы нетерпимости по отношению к злостным носителям уголовных «традиций». Почти все предлагали написать от имени коллектива письмо в редакцию «Правды» и взять в нем на себя конкретные обязательства.
Записавшихся для выступлений было много. Но некоторые речи носили поверхностный характер, не были связаны с жизнью, колонии. Кроме того, выступавшие говорили и на отвлеченные темы. Поэтому скоро взял слово начальник колонии.
— Если мы с вами, — сказал он, — о материалах в «Правде» будем говорить, не касаясь нашей внутренней жизни и не упоминая о тех своих товарищах, которые вредят всему коллективу, — мы не достигнем желаемых результатов. Разве нет у нас таких, которые не прочь прожить весь свой срок в колонии, лежа на одном боку? Есть такие!