Снова майор Виноградов

— На тему?
— Да ерунда всякая: добрый день, что могу предложить? выпить, покушать? присаживайтесь, пожалуйста, сейчас обслужим…
— А он?
— А он уже, оказывается, здорово выпивши был! Не то чтобы в хлам, но порядком.
Виноградов старательно слушал, пытаясь не переспрашивать.
— Я ему в уголке место показал, там как раз освободилось. Принес, чего просил… — Бармен вытащил из брючного кармана потрепанную записную книжку, листнул ее и, найдя нужное, поучительно поднял вверх указательный палец: — Вот ведь что интересно! Заказал самую дорогую пиццу, салат из кальмаров, тоже самый дорогой, — и коньяк французский!
— Тоже самый дорогой? — не удержался Виноградов.
— Да!
— Вы посоветовали? — понимающе кивнул оперативник. По-человечески, это было вполне понятно — грех не раскрутить пьяного, в этом весь смысл кабацкой стратегии.
— Нет! — торжествующе разочаровал его хозяин заведения. — Сам попросил… Сомневаетесь?
— Ну-у…
— Я тоже засомневался. Поэтому вежливенько так объяснил, что у нас такой порядок, что сначала оплата, потом уже…
— Он заплатил?
— Без звука!
— Долларами?
— Почему? Рублями… — Владимиру Александровичу показалось, что недоумение собеседника искреннее. — Сдачу не взял!
— А доллары вы у него видели?
— Да я вообще сомневался, что у него деньги есть!
— Почему?
— Вид был не такой, я же говорю… Не наш клиент, скорее для пельменной какой-нибудь или столовки: костюмчик барахольный, галстучек. Сумка из дерьматина!
Последнее слово бармен выговорил с наслаждением, отдавая предпочтение смыслу перед грамматикой.
— Сумка?
— Ну да… Через плечо, на ремешке.
— Точно? Опишите ее: цвет, размеры… — Это было несколько неожиданно, но, оторвавшись от писанины, Виноградов на всякий случай пояснил: — Это для опознания надо, чтоб родственникам вернуть.
— А чего описывать? Такая черная, с кармашком. На молнии.
— Что внутри? Может, он открывал при вас, нет?
— Нет. На пол поставил, по-моему…
Насколько помнил Владимир Александрович, никакие сумки с места преступления не изымались. Противореча сам себе, он все-таки поинтересовался:
— А из ваших никто ее прибрать не мог? Под шумок?
— Не-ет, я лично прибирал тут все. Никого же не оставалось… Что, пропала?
— Есть проблемы, — уклонился Виноградов.
— Ценное что-то?
— Вряд ли!
— И я не думаю… — пожал плечами свидетель. — Еще кофе?
— Достаточно. Скажите, я мог бы забрать ваш блокнот?
— Зачем?
— Ну, все-таки определимся с количеством посетителей, кто что заказывал…
— Это ничего не даст! — Собеседник помешкал и, не выпуская из рук, продемонстрировал Виноградову несколько страниц. Они были вкривь и вкось испещрены значками, столбиками цифр, кое-где записи наползали одна на другую, исполненные разными чернилами и, очевидно, в разное время. — Сугубо личные пометки, к тому же не всегда… объективные. Вы понимаете?
Владимир Александрович понимал. Вполне естественная ситуация: если проводить официально все заказы — на налогах разоришься. К тому же, видимо, цены на выпивку и закуску, а также итоговые суммы, предъявляемые клиентам, вовсе не безупречно совпадают с выставленными на стойке табличками.
— Жаль! Ладно…
— Спасибо. Не хотелось бы ненужных вопросов, я и так готов помочь по мере сил.
— Саша, давайте попробуем определиться со свидетельской базой. Из работников кого можно допросить еще? Швейцар — как он?
— С утра отзвонился, выпустили из больницы. Прислать?
— Да нет, не к спеху. Созвонюсь, приглашу… Телефон домашний имеется?
— Конечно! — Бармен выписал нужный номер на листке, спешно вырванном из злополучного блокнота: — Это приятель тестя, дядя Федя… Федор Федорович.
— Смотрю, почти семейный подряд?
— Время такое, только своим доверять можно. Да и то не всегда! — с чувством констатировал свидетель.
— Больше никого из работников не допросить?
— Нет. Жены, слава Богу, не было, уборщица еще тогда не пришла, попозже появляется…
— А посетители?
— Посети-ители? — Собеседник напрягся, и было заметно, что ему хочется как-то отблагодарить Виноградова за отсутствие излишнего любопытства относительно двойной кабацкой бухгалтерии: — Значит, Пушкин был из постоянных…
 
— Фамилия? — взялся за «паркер» Владимир Александрович.
— Нет, прозвище! Ходит тут, стихи читает — для развлечения публики. Ему, кстати, тоже перепало вчера, но готов спорить — появится, не сегодня, так завтра…
— Есть его данные?
— Нет! Живет где-то у метро, в коммуналке. Жена то ли ушла, то ли померла… не знаю. У него ведь что ни пьянка — то новая история любви. С учетом зрительского вкуса…
— А больше никого?
— Честно говоря, не запомнил. Извините! Но завсегдатаи обычно попозже появляются, я говорил уже.
— Дадите знать, когда этот ваш Пушкин объявится?
— Запросто. Куда звонить?
Виноградов порылся в бумажнике и протянул хозяину визитную карточку:
— Здесь прямой телефон и дежурка.
— Ого!
Владимира Александровича давно уже перестала удивлять реакция собеседников на протянутый им глянцевый прямоугольник с милицейскими реквизитами. Сам он первую визитку завел еще в девяностом, чуть ли не первым в Главке, в основном из соображений пижонства, но со временем уже не представлял себе делового общения без подобной мелочи.
— Вы тогда идите пока, занимайтесь своими делами, а я закончу, допишу тут, о чем мы говорили. А вы черканете…
— Хорошо. — В зале как раз появилась прилично одетая пара с ребенком, и нужно было уделить им внимание, — Прошу! Проходите, присаживайтесь…
Хозяин сорвался с места, а Владимир Александрович стал заполнять размашистым, некрасивым, но разборчивым своим почерком сероватое пространство бланка.
*  *  *
Женское горе — штука заразная. Плотным, почти осязаемым облаком оно расползается вокруг, истекая на собеседника через залитые слезами или, напротив, свинцово-сухие глаза, многократно усиливаясь тысячами едва уловимых штрихов: поза, голос, прическа… Один-единственный нечаянный жест может выплеснуть из-под тоненькой корочки приличий такое, что люди вокруг содрогнутся и потом долго еще будут носить холодок под сердцем.
Уголовный розыск… Большинство из тех, кто не спился вовремя, не ушел, не сумел воспитать в себе носорога, — большинство из них гибнет на пятом десятке с неизменным диагнозом «инфаркт»…
Чужое горе, как и чужие тайны, — это верное средство сократить себе жизнь. И медицина тут бессильна.
— Алле? Саныч?
— Да, слушаю!
Голос в трубке звучал до неприличия громко:
— Как здоровье? Чем занимаешься?
— Да так… — Виноградов уткнулся глазами в стол.
— В баню идешь сегодня?
— Не знаю, наверное.
— Слушай, я тебе про Лысого не рассказывал? Как он позавчера соляры залил вместо девяносто третьего? Эт-то что-то!
— Извини, давай потом? Вечером.
— Занят? — до собеседника наконец дошло.
— Да. Перезвони попозже.
— Так встретимся же? Приходи.
— Ага, постараюсь. Извини! Пока…
— Будь здоров, Пинкертон. Расколи его, гада, по самую задницу! — Виноградовский приятель не очень представлял себе, что такое оперуполномоченный, и считал поэтому, что вся служба Владимира Александровича состоит из хитроумных допросов и яростных перестрелок с бандитами. Сам он работал дизайнером по интерьерам, носил берет, бороду и воспитывал хомяка.
— Прошу прощения. — Виноградов посмотрел на сидящую напротив женщину.
Та молча кивнула.
— Понимаю ваше состояние, но… Такой порядок. Нужно вас допросить, чисто формально, потом — и вещи вернуть, деньги, ценности. Хорошо?
 
Женщина опять кивнула. Вообще, с того момента как вдова переступила порог кабинета, она не произнесла еще ни слова. Даже, кажется, не поздоровалась, шагнув вслед за дежурным сержантом из коридора и сразу же заняв предложенный стул.