На пороге Будущего

Секретарь Рашила Хисарада прочитал это письмо на заседании Совета. За полукруглым, подковой, столом в Зале заседаний Дома провинций собрались все девять членов Совета, не считая отсутствующего Бронка: по правую руку царя — первый министр Рашил, по левую — Ханияр, далее — губернаторы провинций и двое крупнейших землевладельцев, чьи предки, как и Калитерады, издавна входили в Совет на правах самых богатых людей страны. За стеной позади царского кресла, отделенные ажурной решеткой, находились Евгения, Венгесе и еще несколько человек — отсюда им было слышно каждое слово, произнесенное в зале, но сами они не стесняли своим присутствием чтенов Совета.
— Царь Процеро также прислал письмо, — сказал Хален, веля секретарю прочесть и его.
Владыка Красного дома пересказывал то же, что поведал Бронк, практически ничего не добавив к подробностям происшедшего. Он выражал свои соболезнования Халену и обещал лично отомстить за смерть своего «брата и друга, наследника престола великого и славного Матакруса». Процеро настойчиво просил правителя Ианты оставить право мести шедизцам. Он сообщил, что обратился с такой же просьбой к Джавалю Хиссану, и несколько раз повторил в своем письме, что воспринимает случившееся как личную трагедию, чувствует свою вину и потому намерен жестоко покарать преступников.
Секретарь зачитал также короткое сообщение от царя Джаваля: тот объявил себя опекуном несовершеннолетнего внука и просил олуди Евгению посетить Рос-Теору, чтобы укрепить его здоровье, пошатнувшееся после страшной вести.
— Через несколько дней царица отправится в Шурнапал. Я бы тоже хотел побывать у Джаваля, посоветоваться. Но сначала, думаю, нужно дождаться новых известий из Шедиза и Матакруса.
— Будем ли мы посылать помощь Матакрусу в случае, если он не прислушается к просьбе Процеро и объявит карательный поход? — спросил Маталан Кафрад, губернатор Готанора.
— А такой поход непременно состоится, — подтвердил Рашил. — Царь Джаваль любит, чтобы его называли добрейшим и справедливейшим государем, но все мы знаем, что Шурнапал отвечает на пощечину сокрушительным ударом. Сегодня такой удар достался ему — неужели кто-то из вас думает, что он не ответит?
Хален сказал:
— Я жду ответа из Рос-Теоры. Если Шедиз действительно, как пишет Бронк, уже выдвинул свои полки навстречу воинству дикарей, то война на этом и закончится. Армия разгромит кочевников либо отгонит их обратно на юг. Если этот вождь попадет в плен — тогда можно будет говорить о мести.
— Может ли такое быть, что дикари окажутся сильнее и сами захватят Шедиз? — спросил Нисий.
— Это вряд ли, — ответил царь. — Шедиз — горная страна, а кочевники непривычны к гористой местности, они не умеют там воевать да и просто не захотят лезть в горы. Эта кампания интересует меня прежде всего как очередная задумка хитроумного Процеро. Полагаю, сейчас, когда большая часть войска и военачальников пребывает далеко от Этаки, он поспешит расправиться с оставшимися врагами. О, это старый лис, он любое событие сумеет использовать себе на пользу. Именно поэтому он и отказался от нашей поддержки — ему нужно отослать подальше и уложить в землю побольше солдат и офицеров. Я готов дать отрубить себе руку за возможность отомстить, но будем объективны: к тому времени, как наши отряды доберутся до Галафрии, там все будет кончено. Кочевники уже получили все, что им нужно. Они возьмут добытые в бою ценности и ускачут обратно в свои степи. Шедизцы — отличные воины, не чета галафрийцам. Степнякам с ними не справиться. Поэтому я не считаю целесообразным гоняться за ними по диким просторам за тысячи тсанов от дома.
— Но отказ от мщения унизит нас, государь, — не согласился Маталан. — Как мы будем выглядеть в глазах крусов?
— И как смогу я уважать себя — это ты хочешь сказать? Если бы Амарх погиб в бою с воинами какого-либо царя или даже с галафрийскими разбойниками — я бы нашел и убил каждого из них. Но пытаться сражаться цивилизованно с ордой пастухов и охотников на другом конце континента — все равно что судить и приговорить к законному наказанию искусавший тебя рой пчел. Ты же знаешь, Маталан, вы все знаете, — Хален ткнул пальцем в разложенную на столе карту, — южане ничем не лучше наших дикарей. Это варвары без понятия о воинской чести. Я не желаю посылать своих солдат в бессмысленную драку.
— А если царь Джаваль пошлет своих?
— В таком случае с ними отправится наш отряд. Я прошу вас, господа, задержаться в Киаре дней на десять. Думаю, за это время что-то решится и в Шедизе, и в Рос-Теоре.
На этом заседание Совета было объявлено закрытым.
  
15
 
События, происходящие на расстоянии почти тысячи тсанов, Евгению не интересовали, и она поспешила в Матакрус.
Прекрасная, широкая, практически прямая дорога соединяла две столицы, длина ее не превышала трехсот пятидесяти тсанов. Погода стояла чудесная, и Евгения велела не спешить, — в Рос-Теоре следовало появиться подобающим ее статусу образом. Только на третий день они достигли моста через Гетту, за которым уже видны были белые стены матакрусской столицы.
Евгении не приходилось бывать в этом городе, но она много раз видела его во сне и сейчас узнавала его благородные очертания.
Среди зеленых полей, где Гетта резко сворачивает на север, ниже того места, где светлые воды нескольких притоков сливаются с ее мутным потоком, стоит Рос-Теора — Золотой город, чьи купола издавна вселяли радость в сердца усталых путников. Это всегда был великий город. Окружающие его стены ослепительно белы и невозможно высоки, его многочисленные воины бесстрашны, и десять ворот его окованы сверкающей бронзой. В этот город мечтают попасть все торговцы мира, поэты и мудрецы спешат на поклон его царю, и нет на свете города прекрасней!
С вершин холмов Рос-Теора кажется огромной и сияющей, покоряя воображение впервые увидевших ее и заставляя видевших прежде восторгаться вновь. Как не изумляться путнику, когда он попадает на речную пристань, где воды не видно из-за множества кораблей, лодок и плотов, или когда его взгляду открывается протянувшийся на много полетов стрелы базар, полный запахов сластей, благовоний, свежих фруктов, кож и рыбы, и конский рынок, где можно купить лошадей, привезенных со всех концов обитаемого мира! Но главное сокровище Рос-Теоры находится чуть дальше, и любой прохожий вызовется сам проводить чужеземца до площади, чтобы со снисходительной улыбкой наблюдать, как у того бессильно отвалится челюсть и распахнутся глаза. В солнечный день на золотые купола города нельзя смотреть, так они сверкают. Но еще ярче сияют купола и шпили Шурнапала — Белого дома, царского дворца. Белоснежные стены окружают его, множество башен выглядывают из-за них, и видны за ними разноцветные крыши волшебных домов.
Горожанин смотрит на Шурнапал с благоговейной гордостью, житель дальней земли спешит пасть ниц перед ним; и никто без разрешения за подписью главного царского распорядителя Бахтира не может попасть во дворец. Поэтому так притягательна его красота — она скры┐вает множество тайн и чудес.
Среди величаво-суровых, чопорно-напыщенных и строгих столичных дворцов — в Иль-Бэре, Киаре, Этаке — дворец Рос-Теоры яркостью своих красок и легкостью нравов завоевал славу наилучшего места для повес и поэтов, для ищущих истину мудрецов и для честолюбцев, жаждущих богатства и почестей. В мире, поклоняющемся царям-воинам, царям-убийцам, Шурнапал был сказкой, казался подобным драгоценному камню, упавшему меж черных булыжников. Сюда стремились и здесь находили покой лучшие поэты, ваятели, философы. Небо милостиво взирало на Рос-Теору. Еще пятьдесят лет назад Матакрус звался страной копий. Но царь Джаваль, повелев уничтожить сцены битв на стенах Большого зала, провозгласил: «Да будет Рос-Теора обителью красоты, ибо в красоте, а не в жестокости правда!» Его слова золотыми буквами внесли в летописи: «Дед мой служил в храме и построил их великое множество; отец мой снискал славу немеркнущую среди стран, держащих копья. Но довольно Рос-Теоре быть столицей смерти и злобы! Ибо там, где они разрушают, красота созидает. Здесь стояли статуи воинов — я поставлю статуи женщин, ибо женщина — прекраснейшее из творений неба и земли. Здесь украшали стены атаками и победами — я украшу их цветами и звездами. Здесь кричали трубы и били барабаны — я сочиню музыку мира и любви. Мы не вечны, и города наши когда-нибудь будут разрушены, но память о Рос-Теоре не умрет. Да будет она городом красоты!»