Страсть после наступления темноты (ЛП)

- Это твое наказание за неповиновение, - заявляет он. Я чувствую его позади себя, полностью вписавшимся в сцену: скованная девушка, мерцающий свет, занесенная для удара плеть.
Начало было мягким и ласковым, как и парочка следующих ударов. Он разогревает меня. Кровь приливает к коже, отчего прикосновения плети ощущаются, как десятки острых незначительных щипков. Конский волос царапает и трется о мою уже разгоряченную кожу. Мои глаза все еще зажмурены, и я стараюсь контролировать дыхание, но сердце безумно колотится, а желудок сводит от страха.
Жар усиливается и распространяется по моему телу, по мере того как он усиливает напор, замахиваясь уже более регулярно.
Так это и есть флоггинг. Меня порют плетью в подземелье. 
Я боюсь того, что за этим последует. Я вне себя, размышляя: в каком положении сейчас нахожусь. К тому же, это означает, что та жизнь, которую я нафантазировала в своей голове, мерцает и с каждым ударом гаснет навсегда.
Уже слишком поздно.
Свист плети прекращается, и я слышу, как Доминик отходит к коллекции предметов на стене, а затем возвращается. Я просто чувствую, что он держит в руках что-то новое. Пару раз он размахивает этим в воздухе, словно тренирует удар, а затем опускает мне на спину – в мою кожу врезаются десятки хвостиков плети с жесткими наконечниками.
Я откидываю голову и кричу от неожиданности и боли. Но прежде, чем успеваю прийти в себя, концы плети вновь с силой впиваются в меня уже с другой стороны спины. Он снова и снова делает замахи, и каждый раз опускает плеть на мою спину.
О, Боже, я не могу в это поверить!
Вновь и вновь я получаю сильные удары с регулярностью и методичностью. Боль все нарастает, с каждым ударом я кричу все громче, будучи уже не в состоянии продолжать сдерживаться под этим натиском ударов. И каждый раз он чуть усиливает нажим, словно мои крики подстегивает его вкладывать больше силы в замахи. Его дыхание тяжелое и затрудненное.
Хвостики плети распространяют болевые ощущения по всей спине, жестоко покусывая мою бедную, нежную кожу. Это ужасно. Это выше моих сил, меня трясет, и между криками агонии я плачу.
Стоп-слово. Я должна использовать стоп-слово.
Я утратила любую надежду, что Доминик поймет в каком я состоянии. Он жестко порет меня, сквозь пелену боли и путаницу в мыслях до меня доходит, что возможно он теряет контроль.
Теперь я действительно в ужасе – я безумно напугана, плачу все громче и интенсивней по мере того, как дьявольское орудие вновь и вновь терзает мою спину: слева, справа и снова слева и справа. Иной раз жалящие концы плети обвиваются вокруг моего тела и попадают по груди и животу.
Каким же было стоп-слово?
Я в дикой агонии – голова безвольно перекатывается от одного плеча к другому, спина выгибается от каждого удара, руки напряжены, я совершенно не могу думать. Все, что я в состоянии делать – это с ужасом ожидать следующего удара.
Стоп…словом.. было…
Я собираюсь с силами и вою:
- Красный!
Он снова бьет меня. Бац! Сотни лезвий обрушиваются на мою воспаленную кожу.
- Красный, Доминик, остановись, остановись!
Это не «красный»…это.. О, ЧЕРТ, какая БОЛЬ…это…что-то другое…это…БОЖЕ МИЛОСТИВЫЙ…я умираю, я умираю…
- Алый! – вырывается мой вопль, - Алый!
Напрягаюсь в ожидании следующего удара, и, когда его не последовало, я начинаю бесконтрольно вздрагивать, дико всхлипывая. Никогда не чувствовала такой боли: ни физически ни морально.
- Бет? – это голос, которого я не слышала много дней. Это нормальный голос Доминика. Голос моего друга, моего любовника, мужчины, которого я так жаждала снова увидеть. – Бет, с тобой все в порядке?
Я не могу говорить, у меня истерика, слезы застилают мне глаза, с носа течет. Меня всю сотрясает от рыданий.
- О Господи, детка, что такое? – в его голосе слышится паника. Он отбрасывает плеть и бросается ко мне, чтобы расстегнуть мои путы. Как только с моих рук сняты кандалы, я плюхаюсь на пол, сворачиваюсь клубочком, положив голову на свои колени, и начинаю раскачиваться из стороны в сторону, не переставая рыдать.
 
- Бет, пожалуйста! - он кладет ладонь мне на руку, осторожно, чтобы не зацепить мучительно воспаленную кожу на моей спине.
- Не прикасайся ко мне! – яростно выплевываю я сквозь слезы. – Не приближайся ко мне!
Он отпрянул, на его лице шок и нерешительность.
- Ты использовала стоп-слово…
- Потому что ты избил меня почти до полусмерти, ты – ублюдок, чертов ублюдок, после всего, что я для тебя сделала, всего, что дала и терпела…Боже, я не могу поверить…, - я все еще захлебываюсь рыданиями, но мне удается говорить сквозь них, - Я была такой гребаной идиоткой. Я верила тебе, ублюдок, я полностью тебе доверилась, и посмотри, что ты со мной сделал…!
Мне так отчаянно больно – как физически, так и от тоски по моей рассыпавшейся на осколки веры – что в итоге я могу лишь плакать.
Несколько минут Доминик молча смотрит на меня, будто в недоумении соображает, как мы оказались в такой ситуации, или как утешить меня. Затем без слов берет мой плащ и оборачивает вокруг меня. Даже его мягкий хлопок причиняет чертовскую боль, соприкасаясь с моей многострадальной спиной.
Он аккуратно помогает мне встать на ноги и выводит из подземелья через пустой бар на улицу. Машина по-прежнему ждет нас у обочины. Мы забираемся внутрь. Я продолжаю плакать, не в состоянии удобно пристроить спину на сиденьях.
Всю дорогу назад на Рэндольф Гарденс я плачу, а Доминик не произносит ни слова.
  
Глава 18
 
Неделя Четвертая
Воскресенье. Самый худший день в моей жизни. Я в агонии. В основном из-за того, что вся моя спина покрыта ярко-красными волдырями, из-за которых я задыхаюсь от ужаса каждый раз, когда вижу их в зеркале. У меня нет возможности хоть как-то смазать спину лосьоном, поэтому я долгу сижу в прохладной ванне, стараясь сбить жар с пылающей кожи.
Мое эмоциональное состояние тоже хуже некуда. Я не в силах остановить поток слез при воспоминании о том, что сотворил со мной Доминик. Это словно ужасное предательство. Он попросил довериться ему, и я это сделала. Он попросил довериться его знаниям о моих лимитах, и я доверилась. Я сказала ему, что мне не понравилось подземелье, но именно туда он меня и отвел, чтобы причинить невыразимые мучения.
И я ему это позволила.
Отчего тоже больно. Может, Доминик и орудовал плетью, однако я позволила себе попасть в такую ситуацию. Но тут я напоминаю себе, что именно Доминик утратил контроль и довел все до уровня, превышающего мои возможности. Должно быть, в запале он забыл, что я в этом новичок, но его обязанностью было присматривать за мной и быть в курсе того, что я могу вынести. В этом он облажался.
Так же безумно обидно, что Доминик не пытается со мной связаться, чтобы поговорить. Он ушел молча. Я получила лишь одно лаконично сообщение, в котором говорилось: «Я сожалею. Д». И больше ничего.
Неужели он действительно полагает, что одного сообщения достаточно, чтобы компенсировать это… это физическое насилие?
Ему нужно придумать что-то получше этого.
В понедельник утром я звоню Джеймсу и говорю, что заболела. Его голос слегка насторожен, будто он понимает, что я не совсем честна с ним, но, тем не менее он произносит все полагающиеся в таких случаях слова о том, чтобы я позаботилась о себе и не приходила на работу, пока не почувствую себя лучше. Я провожу день в одиночестве, одержимо размышляя о днях, которые провела с Домиником, пытаясь анализировать, почему все пошло настолько неправильно. Я сворачиваюсь калачиком с де Хэвиллендом на диване, находя утешение в этом мягком мурлыкающем комочке теплоты.
 
По крайней мере, кот все еще любит меня.
Волдыри на моей спине все еще яркие и воспаленные, но боль чуть поутихла. Жар на коже, из-за которого я не могла заснуть всю воскресную ночь, пошел на убыль. Я могу лишь представлять то время, когда боль полностью исчезнет – когда я исцелюсь.