Искатель, 1962 №2

Юрковский ошеломленно смотрел на Костю. Юра кусал губы, чтобы не рассмеяться непочтительно. Только Эзра стоял и совершенно равнодушно моргал желтыми коровьими ресницами.
— Э-э-э… — затянул Юрковский. — Собственно, почему же нет?
— Я вам объясню, почему нет, — сказал Костя, толкая его пальцами в грудь. — Вы же были хороший ученый, вы же были папа и мама современной планетологии! Из вас же с детства бил фонтан идей, как из Самсона в Петродворце! Что гигантские планеты должны иметь кольца, что планеты могут конденсироваться без центрального светила, что кольцо Сатурна имеет искусственное происхождение — спросите у Эзры, кто это все придумал? Эзра вам сразу скажет: Юрковский! И вы отдали все эти лакомые куски на растерзание всякой макрели, а сами подались в кое-какеры!
— Ну что вы! — сказал Юрковский благодушно. — Я всего лишь… э-э… простой ученый…
— Были вы простым ученым! Теперь вы, извините за выражение, простой генеральный инспектор. Ну, вот скажите мне серьезно: зачем вы приехали сюда? Ни спросить вы ничего толком не можете, ни посоветовать, я уж не говорю, чтобы помочь. Ну, скажем, я в порядке вежливости поведу вас по лабораториям, и мы станем ходить, как два лунатика, и уступать друг другу дорогу перед люками. И мы будем вежливо молчать, потому что вы не знаете, как спросить, а я не знаю, как ответить. Это ж нужны все двадцать семь человек, чтобы объяснить, что делается на станции, а двадцать семь сюда не влезут даже из уважения к генеральному инспектору, потому что тесно и один у нас даже живет в лифте. И потом вы все равно не Гейзенберг и поймете не больше половины. Другое дело, если бы приехал планетолог Юрковский и сказал бы: «Костя! Мне нужно, чтоб вы экспериментально обосновали мою новую роскошную идею. Давайте займемся, Костя!» Тогда бы я уступил бы вам свою койку, а сам бы занял аварийный лифт, и мы бы с вами работали до тех пор, пока бы все не стало ясно, как весеннее утро! А вы приезжаете собирать жалобы. Какие могут быть жалобы у человека, имеющего интересную работу?
Юра все время с тревогой поглядывал на Юрковского, ожидая, что вот-вот разразится гром. Однако лицо Юрковского становилось все более задумчивым и даже грустным.
— Да, — сказал он. — Вы, пожалуй, правы… э-э… Костя. Мне действительно не следовало приезжать сюда в таком… э-э… качестве. И я вам… э-э… завидую, Костя. С вами я с удовольствием бы поработал. Но… э-э… есть станции и есть… э-э… станции. Вы себе представить не можете, Костя, сколько безобразий еще у нас в системе. И поэтому планетологу Юрковскому пришлось… э-э… сделаться генеральным инспектором Юрковским.
В коридоре что-то лязгнуло и загрохотало. Послышалось беспорядочное клацанье магнитных подков. Кто-то завопил:
— Костя-а! Есть упреждение-е! На три миллисекунды!..
— О! — сказал Костя. — Это идут мои работнички, сейчас они потребуют кушать. Эзра, — сказал он, — как им помягче сказать, что танкер будет завтра?
— Костя, — сказал Юрковский, — я вам дам ящик консервов.
— Шутите! — обрадовался Костя. — Вы — бог. Вдвое подает тот, кто подает вовремя. Считайте, что я вам должен два ящика консервов!
В люк один за другим протиснулись четверо, и в помещении сразу стало негде повернуться. Юру затиснули в угол и огородили широкими спинами. По-настоящему хорошо он мог видеть только худой вихрастый затылок Эзры, чей-то зеркально выбритый череп и еще один затылок, мускулистый, с фиолетовыми следами фурункулов. Кроме того, Юра видел ноги — они располагались над головами, и гигантские ботинки с блестящими стертыми подковами осторожно шевелились в двух сантиметрах от бритого черепа. В просветы между спинами и затылками Юра видел иногда горбоносый Костин профиль и густо-бородатое лицо четвертого работничка. Юрковского видно не было, вероятно, его тоже затерли. Говорили все сразу.
— Разброс точек очень маленький. Я считал наскоро, но три миллисекунды, по-моему, совершенно бесспорно…
 
— Но все-таки три, а не шесть!
— Не в этом дело! Важно, что за пределами ошибок!
— Марс бы взорвать, вот это была бы точность.
— Да, брат, тогда можно было бы половину гравископов убрать.
— Ненавистный прибор — гравископ. И кто его такого выдумал!
— Скажи спасибо, что хоть такие есть. Знаешь, как мы это раньше делали?
— Скажите, ему уже не нравятся гравископы!
— А поесть дадут?
— Кстати, о еде. Костя, радиофаг мы весь съели.
— Да, да, хорошо, что ты вспомнил. Костя, выдай нам таблеток.
— Ребята, я, кажется, наврал. Не три миллисекунды, а четыре.
— Болтовня это все.
Отдай Эзре, Эзра подсчитает как следует.
— Правильно… Эзра, вот возьми, голуба, ты у нас самый хладнокровный, а то у меня руки от жадности трясутся.
— Вспышка была сегодня красоты изумительной. Я чуть не ослеп. Люблю взрывы на аннигиляцию! Чувствуешь себя этаким творцом, человеком будущего…
— Послушай, человек будущего, я тебя поздравляю, у тебя опять на щеке преогромный фурункул.
— А, шут его подери… Когда они меня в покое оставят?
— Ты же обещал, что больше не будешь.
— Милый Костя, очень легко выдумывать обещания, гораздо труднее их выполнять. Но в общем-то, конечно, надо быть осторожнее.
— Ничего, залечим.
— Слушай, Костя, что это Франта говорит, что теперь будут только очаговые взрывы? А как же мы?
— А у тебя есть совесть? Ты что, воображаешь, что это гравитационная обсерватория? А космогонисты тебе так, мальчики? Такое богатое воображение иметь опасно.
— Ой, Фанас, не ввязывайся в этот спор. Все-таки Костя начальник. А зачем существует начальник? Чтобы все было справедливо.
— Какой же тогда смысл иметь начальником своего человека?
— Ого! Я уже не гожусь в начальники? Это что, бунт? Где мои ботфорты, брабантские манжеты и пистолеты?
— Между прочим, я бы поел.
— Сосчитал, — сказал Эзра.
— Ну?
— Не торопите его, он не может так быстро.
— Три и восемь.
— Эзра! Каждое твое слово — золото!
— Ошибка плюс-минус два и два.
— Как сегодня словоохотлив наш Эзра!
— Три и восемь, ребята, это значит, что мы утерли нос этому кое-какеру из Ленинграда. Как бишь его…
— Отличное начало. Сейчас бы только поесть и взяться за дело по-настоящему.
— Он врет, что у него есть две банки консервов. Он сейчас их ищет у себя в старых бумагах. Устроим пиршество тощих по банке на четырнадцать человек.
— Тихо, ученые, и я вас порадую.
— А про какие консервы врал Валерка?
— По слухам, там у него банка компота из персиков и банка кабачков…
— Колбаски бы…
— Меня здесь будут слушать или нет? Смирно, вы, ученые! Вот так. Могу вам сообщить, что среди нас имеется один генеральный инспектор — Юрковский Владимир Сергеевич. Он жалует нам ящик консервов со своего стола!
— Ну-у?! — сказал кто-то.
— Нет, это даже не остроумно. Кто же так шутит?
Откуда-то из-за угла послышалось:
— Э-э… Здравствуйте…
— Ба! Владимир Сергеевич? Как же мы вас не заметили?
— Охамели мы здесь, братцы смерть-планетчики!
— Владимир Сергеевич! Про консервы — это правда?
— Истинная правда, — сказал Юрковский.
— Ура!
— И еще раз…
— Ура!
— И еще раз…
— Ур-р-а-а!
— Консервы мясные, — сказал Юрковский.
По комнате пронесся голодный стон.
— Эх, ну почему здесь невесомость? Качать надо такого человека. На руках носить!
В открытый люк просунулась еще одна борода.
 
— Что вы тут разорались? — сумрачно спросила она. — Упреждение получили, а что есть нечего, вы знаете? Танкер только завтра приковыляет.
Некоторое время все смотрели на бороду. Потом человек с фурункулами сказал задумчиво:
— Узнаю космогониста по изящным словесам.
— Ребята, а ведь он голоден.
— Еще бы! Космогонисты всегда голодны!